Генри Миллер – Этот прекрасный мир (страница 38)

Через пару дней она забежала к нам пообедать. Ну и что? У нас всегда найдется что пожевать, а на Монпарнасе среди подонков, у которых ни гроша за душой, пожрать было попросту не у кого. После обеда у нее началась истерика. Она заявила, что мучается от расстройства желудка с тех пор, как мы расстались, и что виноват в этом я, что я пытался отравить ее. Провожая ее до метро, я не проронил по дороге ни слова. Я буквально кипел от ярости и обиды. Она тоже помалкивала, от греха подальше. На обратном пути я решил, что это вожделенная последняя капля и что теперь-то уж она наверняка никогда больше не появится. Это же придумать! Я ее отравил! Ну что ж, Господь ей судья. Она сама поставила все точки над i.

Шли дни. Вскоре я получил от нее письмо, в котором она просила немного денег, чтобы заплатить за квартиру. Похоже, она рассталась со своим педиком и вернулась в тот задрипанный отельчик на задворках Монпарнаса. Я не мог так сразу выложить требуемую сумму, у меня самого ничего не было, поэтому решил пару дней повременить и лишь после этого пошел к ней, чтобы все уладить. По дороге меня догнала пневматичка, где сообщалось, что моей бывшей до зарезу нужны деньги, иначе ее выставят на улицу.

Будь у меня хоть какая-то наличность, ей не пришлось бы так унижаться, но в том-то и загвоздка, что их не было. Но она не поверила мне. Даже если это так, возмутилась она, разве не могу я у кого-нибудь одолжить, чтобы вытащить ее из этой задницы? В общем-то она была права. Но я не умел занимать большие суммы. Всю жизнь выпрашивал какие-то крохи, подачки, чувствуя себя счастливым, если удавалось что-нибудь получить. Похоже, она напрочь забыла об этом. И это естественно, ведь ей было стократ хуже, чем мне, занимать всегда неприятнее, нежели одалживать. Но следует отметить: случись нам вдруг поменяться местами, деньги не замедлили бы появиться; она всегда умела их раздобыть для меня и никогда для себя.

Воображение рисовало мне картины одну гнуснее другой. Я казался себе вошью. И чем дальше, тем больше у меня опускались руки. Я даже предложил ей вернуться, пока она не сможет уехать. Она, естественно, даже слышать об этом не захотела. Хотя почему – естественно? Вконец запутавшись, я уже не знал, что естественно, а что нет. Деньги. Деньги. Всю жизнь передо мной всегда стоял вопрос денег. Видимо, я не способен разрешить эту проблему, да никогда особо и не пытался.

Какое-то время я метался, словно крыса, угодившая в капкан, и тут меня осенила блестящая идея. Я сам уеду! Легчайший путь к решению проблемы – уход со сцены. Не знаю почему, но я собрался в Лондон. Предложи мне кто-нибудь замок в Турене, я бы отказался. Непонятно, с чего мне так приспичило в Лондон, но никакая сила уже не могла заставить меня переменить решение. Объяснял я это тем, что ей никогда бы не пришло в голову искать меня в Лондоне. Она знала, что я ненавижу этот город. Но истинная причина, понял я позднее, крылась в том, что мне захотелось побыть среди людей, говорящих по-английски; сутки напролет слушать английскую речь и ничего, кроме английской речи. Мне казалось, что в Англии я буду как у Христа за пазухой. Я пошел по пути наименьшего сопротивления и загорелся желанием окунуться в английскую среду. Видит бог, ситуация, в которой приходится либо самому говорить на чужом языке, либо слушать других – ибо при всем желании не заткнешь же себе уши! – что это, как не разновидность утонченной, изощренной пытки? Ничего не имею ни против французов, ни против их языка. До тех пор, пока в моей жизни не появилась моя бывшая жена, я жил как в раю. Но в один прекрасный день жизнь прокисла, как прокисает забытое на столе молоко. Я поймал себя на том, что злобно бормочу себе под нос какие-то гадости про французов и особенно про их язык, что в здравом рассудке было мне абсолютно несвойственно. Я знал, что виноват во всем лишь я один, но от этого знания становилось только хуже. Итак, в Лондон! Отдышусь слегка, а когда вернусь, бог даст, ее уже здесь не будет.

Сказано – сделано! Не откладывая в долгий ящик, я раздобыл себе визу, купил обратный билет. Надо сказать, что визу я оформил на год, вдруг мне там понравится, тогда можно будет еще разок-другой съездить. Близилось Рождество, а старый добрый Лондон обещает быть недурным местом, где можно провести этот праздник. Я надеялся, что мне посчастливится увидеть город таким, каким он запомнился мне однажды: диккенсовский Лондон, сводящий с ума туристов. В моем кармане лежали виза, билет и некоторая сумма, которая должна была позволить мне провести там дней десять. Я ликовал в сладостном предвкушении поездки.

В Клиши я вернулся к обеду. Заглянув на кухню, увидел жену. Они с Фредом что-то готовили и весело болтали и смеялись. Я был уверен, что у Фреда хватит ума не посвящать ее в мои планы и что он не обмолвится о моей предстоящей поездке, поэтому безмятежно присоединился к ним и принял участие в общем веселье. Должен сказать, еда была восхитительной, и все было бы прекрасно, если бы после обеда Фред не уехал в редакцию. Меня несколько недель тому назад уволили, а он пока держался, хотя и его со дня на день ожидала та же участь. Меня уволили, так как, несмотря на мое американское происхождение, я не имел права работать корректором в американской газете в Париже. Согласно французским представлениям, эту работу мог выполнять и француз, знающий английский. Я пребывал в расстроенных чувствах, и мое восторженное отношение к французам в последнее время несколько поутихло. Но что сделано, то сделано, теперь с этим покончено, я опять свободный человек, скоро я буду в Лондоне, буду говорить по-английски с утра до вечера и с вечера до утра, если захочу. Кроме того, вскоре должна выйти моя книга, и не исключено, что жизнь коренным образом изменится. Нет, определенно, все обстояло совсем не так плохо, как несколько дней назад. Убаюканный приятными мыслями о том, как ловко я придумал выкрутиться, я потерял бдительность и рванул в ближайший магазин за бутылкой ее любимого шартреза. Это было роковой ошибкой. От алкоголя она раскисла, с ней сделалась истерика, закончилось все обвинениями и упреками в мой адрес. Сидя вдвоем за столом, мы, казалось, пережевывали старую, давно потерявшую вкус жвачку. В конце концов я дошел до черты, за которой, кроме раскаяния и нежности, ничего нет. Я чувствовал себя таким виноватым, что не заметил, как выложил все – о поездке в Лондон, о деньгах, которые занял, и т. д., и т. п. Плохо соображая, что делаю, я, можно сказать, на блюдечке выложил ей все, что у меня было. Не помню, сколько там было фунтов и шиллингов, все в новеньких хрустящих британских купюрах. Сказал, что очень сожалею, что черт с ней, с поездкой, и что завтра постараюсь сдать билеты и вырученные деньги тоже отдам ей, все до последнего пенни.

И вновь надо отдать ей должное. Ей не хотелось брать эти деньги. Она морщилась от одной только мысли, что оставляет меня без гроша, – клянусь! я видел это собственными глазами, – но все же с неохотой приняла их и бросила в сумочку. Уходя, она забыла ту на столе, и мне пришлось бежать вниз по лестнице ей вдогонку. Она поблагодарила и опять сказала «До свидания», и я понял, что это прощание – последнее. «До свидания», – повторила она, стоя на ступеньках, глядя на меня с горестной улыбкой. Один неосторожный жест, и она швырнула бы деньги в окно, кинулась мне на шею и осталась навсегда. Окинув ее долгим взглядом, я медленно вернулся к двери и закрыл ее за собой. Зашел на кухню, постоял у стола, посидел немного, глядя на пустые бокалы, потом присутствие духа покинуло меня окончательно, и, не выдержав, я разрыдался как ребенок.

Около трех ночи пришел Фред. Он сразу понял, что произошло что-то неладное. Я все ему рассказал. Мы перекусили, выпили очень недурственного алжирского вина, потом прикончили шартрез, потом переложили это коньяком. Фред ругался на чем свет стоит, говоря, что только круглый идиот мог выбросить на ветер все деньги. Я не стал спорить, – по правде говоря, этот вопрос волновал меня меньше всего.

– И что теперь с твоим Лондоном? Или ты передумал ехать?

– Передумал. Я похоронил эту идею. Кроме того, теперь я и не могу никуда ехать. На какие шиши, спрашивается?

Фред не считал неожиданную потерю денег таким уж непреодолимым препятствием. Он прикинул, что сможет перехватить где-нибудь пару сотен франков, к тому же со дня на день ему должны были выдать зарплату, а значит он мог одолжить мне необходимую сумму. До рассвета мы обсуждали этот вопрос, само собой обильно орошая его спиртным. Когда я добрался до постели, голова у меня раскалывалась и казалось, что в ушах скрипуче трезвонят все вестминстерские колокола одновременно. Мне снился грязный Лондон, укутанный роскошным снежным одеялом, и каждый встречный радостно приветствовал меня, желая счастливого Рождества. Разумеется, по-английски.

В ту же ночь я пересек Ла-Манш. Эта была та еще ночка, доложу я вам. Все попрятались по каютам и там дрожали от холода. У меня с собой была стофранковая бумажка и какая-то мелочь. И все. Мы с Фредом решили, что, добравшись до места, я ему телеграфирую, а он сразу вышлет мне деньги уже в гостиницу. Я сидел в салоне за длинным столом, прислушиваясь к разговорам. Я судорожно размышлял, каким образом растянуть эти сто франков на подольше, ибо сомневался, что Фред сможет немедленно достать необходимую сумму. Обрывки фраз, доносившихся до моего уха, подсказали мне, что все разговоры сегодня вертятся вокруг денег. Деньги. Деньги. Всегда и везде одно и то же. Надо было случиться, что именно в этот день Англия, кривясь, словно от изжоги, выплатила долг Америке. Англия всегда держит слово. Это пережевывалось со всех сторон, я был готов придушить всех этих англичан за их распроклятую честность.