Генри Миллер – Этот прекрасный мир (страница 39)

Я собирался разменивать стофранковую бумажку только в случае крайней необходимости, но вся эта околесица, что Англия держит слово, и то, что, судя по всему, во мне узнали американца, достали меня с такой силой, что я заказал пива и сандвич с ветчиной. Это повлекло за собой неизбежное общение со стюардом. Он хотел узнать мое мнение о сложившейся ситуации. Видно было, что он считал тяжким преступлением то, что мы сделали с Англией. Больше всего я боялся, как бы он не взвалил ответственность за происходящее на меня, раз уж меня угораздило родиться в Америке. На всякий случай я сказал, что понятия ни о чем не имею, что меня все это не касается и что мне абсолютно безразлично, заплатит Англия долг или нет. Но он не успокоился. Нельзя так наплевательски относиться к тому, что происходит у вас на родине, даже если эта родина и совершает ошибки, – пытался донести до меня законопослушный стюард. Плевать мне и на Америку, и на американцев, отозвался я… Нахально добавив, что во мне нет ни грамма патриотизма. Проходивший мимо моего столика мужчина при этих словах остановился и стал прислушиваться. Я решил, что это либо шпион, либо сыщик. Я немедленно сбавил тон и повернулся к своему соседу по столику, который тоже попросил пива и сандвич.

Он с явным вниманием воспринял мое антипатриотическое высказывание, поинтересовавшись, откуда я и что намереваюсь делать в Англии. Я ответил, что хочу отметить здесь Рождество, и затем в порыве откровенности осторожно спросил, не знает ли он, где найти самую дешевую гостиницу. Он объяснил, что долгое время отсутствовал и вообще не слишком хорошо знает Лондон, а в последние годы живет в Австралии. На мою беду, рядом случился стюард, и молодой человек, оборвав себя на полуслове, начал допытываться, не знает ли тот в Лондоне какой-нибудь приличный, недорогой отель. Стюард подозвал официанта и задал ему тот же самый вопрос, и тут-то подошел похожий на шпика человек и опять прислушался. По серьезности, с которой обсуждался этот вопрос, я понял, что допустил серьезную ошибку. Подобные вещи нельзя обсуждать со стюардами и официантами. Ощущая на себе подозрительные взгляды, пронизывающие меня насквозь, как рентгеновские лучи, я залпом допил пиво и, словно желая доказать, что деньги волнуют меня меньше всего, велел принести еще. Повернувшись к молодому человеку, спросил, не могу ли угостить его. Когда стюард вернулся с напитками, мы увлеченно обсуждали вельды Австралии. Стюард заикнулся было насчет гостиницы, но я прервал его, сказав, чтобы он выбросил это из головы. Это всего лишь праздное любопытство, добавил я зачем-то. Мое заявление поставило его в тупик. Несколько секунд он стоял, не зная, что делать, и неожиданно, в порыве дружеских чувств, заявил, что с удовольствием пригласит меня к себе, в собственный дом в Ньюхейвене, если я надумаю задержаться там на ночь. Я от души поблагодарил его, попросил не волноваться за меня, пояснив, что мне все равно нужно добраться до Лондона. Это совершенно не важно, повторил я. И вновь ошибся, ибо непостижимым образом это стало важным абсолютно для каждого из присутствующих.

Делать было нечего, поэтому я смиренно внимал молодому англичанину, который в Австралии, вдали от родины, вел довольно странную жизнь. Там он пас баранов и сейчас пространно рассказывал о ежедневной кастрации бедных животных, которых приходилось оприходовать чуть ли не тысячами. В этом деле главное – полная сосредоточенность. Сложность заключалась в том, что в яички барана нужно было вцепиться зубами, мгновенно отхватить их ножом и быстренько выплюнуть. Он пытался подсчитать, сколько этого добра прошло через его руки и зубы. За этой сложной арифметикой он время от времени машинально вытирал рот.

– У вас, должно быть, до сих пор во рту престраннейший вкус, – заметил я, невольно коснувшись губ руками.

– Это не так противно, как кажется, – спокойно ответил он. – Со временем ко всему привыкаешь. Правда, это совсем не противно. Сама по себе мысль куда более отвратительна, чем действие. Да разве мог я представить, покидая уютный английский дом, что мне придется отплевываться ошметками бараньих гениталий, чтобы заработать на жизнь. Ко всему на свете привыкаешь, когда припрет, даже к мерзости.

Я сидел и думал о том же. Думал о том времени, когда выжигал кустарники в апельсиновой роще в Чула-Виста. По десять часов в день под палящим солнцем носился от одного горящего куста к другому, нещадно кусаемый несметными полчищами кровожадных мух. И ради чего? Чтобы доказать самому себе, что меня ничем не проймешь? Я набросился бы на любого, кто осмелился бы косо посмотреть на меня тогда. Потом я вкалывал могильщиком – чтобы доказать себе и окружающим, что не гнушаюсь никакой работы. Гробокопатель! С томиком Ницше под мышкой или заучивая последнюю сцену «Фауста» в автобусе по пути на кладбище и с кладбища. Как верно подметил стюард, сказав, что англичане всегда держат слово.

Показался причал. Последний глоток пива, чтобы перебить невесть откуда взявшийся вкус бараньих яичек, и щедрые чаевые официанту – дабы доказать, что и американцы порой платят свои долги. Неожиданно с беспокойством обнаруживаю, что рядом никого, кроме грузного англичанина в длиннополом пальто с поясом и клетчатой кепке. В любом другом месте клетчатая кепка смотрелась бы нелепо, но у себя дома он волен делать все, что ему заблагорассудится. Меня даже восхитил его вид, такой внушительный и независимый. Может, англичане не такие уж плохие люди, задумался я.

На палубе темно, моросит. В мой прошлый приезд в Англию мы поднимались по Темзе. Тоже было темно, моросил дождь, все вокруг были одеты в черное, с пепельно-серыми лицами, а покрытые сажей, закопченные дома казались мрачными и зловещими. Проходя каждое утро по Хай-Холборн-стрит, я видел самых респектабельных, жалких оборванных нищих, каких только сотворил Господь. Серых, бледнолицых ничтожеств в котелках, с визитками и с тем нелепым респектабельным видом, который только англичане могут напускать на себя, попадая в передряги. Сделав над собой некоторое усилие, я вслушался в английский язык, и, должен сказать, он мне ни капельки не нравится: он звучит елейно, льстиво, подобострастно, липко. Произношение – вот мерило всего, именно оно делит людей на классы и касты. Мужчина в клетчатой кепке и широком пальто – похож то ли на осла, то ли на надутого индюка: напыщенный, чванливый. Даже с грузчиками изъясняется на каком-то птичьем наречии. И со всех сторон доносится слово «сэр». Позвольте, сэр? Куда вы сказали, сэр? Да, сэр. Нет, сэр. Черт подери, я уже вздрагиваю от этих «да, сэр», «нет, сэр». В жопу сэров.

Иммиграционная служба. Жду, пока до меня дойдет очередь. Как всегда, впереди сволочи с толстой мошной. Очередь почти не движется. Счастливчики, благополучно миновавшие контроль, ждут, пока осмотрят их багаж. Снуют грузчики, похожие на навьюченных ишаков. Передо мной осталось только двое. В руках у меня паспорт, билет, багажные квитанции. И вот я у цели. Протягиваю паспорт. Чиновник смотрит на большой лист бумаги, находит в нем мое имя, что-то отмечает.

– Как долго вы собираетесь пробыть в Англии, господин Миллер? – спрашивает он, держа паспорт наготове.

– Неделю, может, две.

– Вы направляетесь в Лондон, не так ли?

– Совершенно верно.

– В какой гостинице вы собираетесь остановиться, господин Миллер?

Меня начинают забавлять эти вопросы.

– Я еще не решил, – отвечаю я с улыбкой. – Может, вы мне что-нибудь посоветуете?

– У вас есть друзья в Лондоне, господин Миллер?

– Нет.

– Не сочтите за нескромность, а что вы собираетесь делать в Лондоне?

– Вообще-то я хотел немного отдохнуть. – Я продолжаю улыбаться.

– Надеюсь, у вас при себе достаточно денег, чтобы прожить в Англии?

– Я тоже на это надеюсь, – беспечно отвечаю я, улыбка не сходит с моего лица. Меня начинает раздражать его придирчивость, но продолжаю блефовать.

– Будьте добры, не будете ли вы столь любезны показать мне ваши деньги, господин Миллер?

– Бога ради, пожалуйста.

Я лезу в карман джинсов и извлекаю то, что уцелело от ста франков. Вокруг меня раздаются смешки. Я тоже делаю попытку рассмеяться, но мне это не слишком удается. Мой мучитель издает слабый звук, похожий на кудахтанье, и, буравя меня взглядом, произносит с сарказмом:

– Вы ведь не собираетесь надолго задерживаться в Лондоне, господин Миллер, не правда ли?

И при каждой фразе – «господин Миллер»! Этот сукин сын, кажется, испытывает мое терпение. Я начал заводиться.

– Послушайте, – как можно дружелюбней говорю я, пытаясь сохранить беззаботный вид. – Неужто вы думаете, что я собираюсь жить на ЭТО? Как только доберусь до гостиницы, я свяжусь с Парижем и мне пришлют деньги. Я уезжал второпях и…

Он нетерпеливо перебивает. Не затруднит ли меня назвать свой банк в Париже?

– У меня нет счета в банке, – признаюсь я, видя, что мой ответ отнюдь не порадовал моего собеседника.

Вокруг меня ощутимо начинают сгущаться тучи. Стоящие в очереди обреченно поставили на пол свои чемоданы, словно приготовившись к долгой осаде. Паспорт, который мой мучитель прежде благоговейно держал в руках, теперь камнем ложится на стойку, словно важная улика.

– Откуда вы намереваетесь получить деньги? – вкрадчиво интересуется он.