Генри Миллер – Этот прекрасный мир (страница 37)

Пример жизни мистиков учит тому, что прогресс и направленность – это вещи совершенно разные. За идеей прогресса, идеей неверной, лежащей в основе всех цивилизаций – потому они все и рушатся, – лежит понятие победы над Природой. Но ни прогресс, ни направленность не дают нам выхода. Впрочем, по сути, его и не существует. Мы должны принять эту дилемму, если принимаем жизнь вообще.

Герман Рид в заключительных строчках его «Введения» в «Сюрреализме» говорит о «ренессансе чуда». Эту фразу я хотел бы поместить рядом с высказыванием Поля Элюара о том, что «вызов не обречен заранее». Чудо и вызов! Эти дионисийские концепции возвращены нам на пути следования в ночь Подсознания. Дневное лицо мира невыносимо, это, возможно, верно. Но маска, которую мы носим и через которую видим реальный мир, – кто ее на нас нахлобучил? Разве не сами мы вырастили ее на своем лице? Маска неизбежна, мы не можем встречать мир обнаженными. Мы движемся по желобам, ранее формальным табу, а ныне условностям. Следует ли нам отбросить маску, ложное дневное лицо мира? Да и сможем ли мы это сделать, если осмелимся. Я считаю, что на такое способен только безумец – ведь какова цена! Вместо обычного гибкого желоба, по которому движется человек и который более или менее надоедает, он включается в жесткую матрицу, которая зажимает и заключает. Человек полностью теряет связь с реальностью, говорим мы о сошедшем с ума. Но освобождается ли он тем самым? Что считать тюрьмой – реальность или анархию? И кто тюремщик?

«По сути, – пишет Амьель[114], – мы создаем для самих себя наших собственных духовных монстров, химер и ангелов; мы объективируем то, что тревожит нас изнутри. Для поэта все чудесно, для святого все божественно, для героя все громадно и велико, а для низменных грязных душ все никудышно, ничтожно, безобразно и плохо. Дурной человек сам создает свою обитель демонов, художник – Олимп, возвышенная душа – Рай, то есть что-то, предназначенное только для себя. Мы все визионеры, и то, что мы видим, это воплощения наших душ в вещах…»

Для поэта чудесно все! Да, чем больше вы поэт, тем более чудесным становится все. То есть не только жизнь, то, что будет, не только то, что неизвестно и лишь туманно угадывается, не идеальное, еще не истинное, прекрасное, сумасшедшее, но что уже есть здесь и сейчас, поток жизни, мертвые и живые, все общее, грязное, ничего не стоящее, безобразное, скучное, все, все, потому что трансформация ви`дения меняет для нас сам аспект мира. Сюрреалисты продемонстрировали возможности чудесного, скрывающегося в общем. Они проделали это при помощи сопоставления. Ведь эффект их странных преобразований и сопоставлений разных вещей направлен на то, чтобы освежить ви`дение. Ничего больше! Для человека живого нет необходимости переустраивать предметы и условия мира. Ви`дение предшествует установке и переустановке. Мир не черствеет. Своими произведениями каждый великий художник переутверждает его. Художник – противоположность политика, реформатора, идеалиста. Художник не лудит дырки на вселенной, он пересоздает ее, исходя из собственного опыта и понимания жизни. Он знает, что трансформация должна исходить изнутри, и направляет ее вовне, а не наоборот. Мировая проблема есть проблема самости. Мировая проблема – это проекция проблемы внутренней. Это процесс экспроприации мира, превращения в Бога. Стремление к границе, расширение самости, вот что истинно творит чудо. Ни власть, ни знание здесь ни при чем. Только ви`дение.

Естественно, что чрезвычайное значение, которое сюрреалисты придают чудесному, исходит из реакции на уродливую, карликовую гармонию, которую ставило перед собой целью французское искусство. В поддельном эллинизме французской культуры чувства чудесного, магического, восторженности, ужасного, тайны были обречены на исчезновение. Во Франции «лживая маска культуры», о которой говорит Ницше, стала реальностью, она уже перестала быть маской. Используя ритуальные и церемониальные начала менее жестко и менее утонченно, чем китайцы, французы тем не менее подошли к ним ближе по духу, чем любая другая европейская нация. Французская жизнь стала более стилизованной. Ее ритм утерял живость, он омертвел. Культура более не сохраняла витальность… она стала гнить. И французы, надежно заключенные за стеной культуры, загнивают. Вот почему, как мне кажется, каждый отдельный француз, на поверхностный взгляд, обладает большей витальностью, чем окружающие их страну соседи. В каждом по отдельности французе проявляет себя культурная матрица. Чтобы убить француза, вам сначала придется убить культуру, которая произвела его. Такого не наблюдается больше нигде в Европе. У всех других матрица уже сломана, и запах, исходящий из нее, – это испарения аморфной, анонимной культуры, которая уже погибла. Быть хорошим европейцем ныне означает стать полиглотом, кочевым культурным никем. (Гёте был последним хорошим европейцем.)

При освобождении из этих смертельных объятий свою ценную роль может сыграть Сюрреализм. Хотя мне все же кажется, что Сюрреализм – всего только отражение общего гибельного процесса, одно из проявлений вымирающей жизни, вирус, который приближает неотвратимый конец. Но даже в таком случае это движение в правильном направлении. Европа должна умереть, и вместе с ней Франция. Рано или поздно начнется новая жизнь, прорастающая из корней.

«Пока еще, – пишет Кайзерлинг, – лишь немногие понимают степень, в какой путь исторического процесса это явление, напоминающее контрапункт в музыке. Как раз потому, что ныне состоялось неслыханное до сих пор торжество масс, мы быстро и безоговорочно входим в аристократическую эпоху. Как раз потому, что количество сегодня является решающим фактором, качественная воля скоро станет значить гораздо больше, чем когда-либо прежде. Как раз потому, что человек сейчас, как кажется, является всем, основные решения скоро станут приниматься малым кружком. Они, и только они одни, подобно Ковчегу при Потопе, станут на страже будущего.

По этой причине мы, спиритуалисты, должны сознательно принимать контрапунктное отношение ко всему, что происходит сегодня. Пусть культура легковесности накроет землю подобно потопу. Век, чей день в прошлом, ныне же в нем потонет. Мы не будем волну останавливать. Давайте признаем тот факт, что еще долгое время в будущем все, что у нас на виду, и прежде всего государство, будет служить процессу ликвидации. Но в то же время давайте гордо осознавать другой факт, что ныне все зависит от тех, кто держится в стороне, кто в официальном плане не выделяется и неразличим многими. Будущее принадлежит им».

Среди нас есть плотоядные, те, кто все более и более захватывают власть по мере продвижения к горизонтам будущего. Призванные ускорить коллапс, ожидающий уже умерший мир, они гальванизируют мертвую молодежь мира, возбуждая в ней временный энтузиазм. Молодежь повсюду призывают под современные флаги: как и в каждую эпоху, молодых готовят для ритуальной бойни. Во имя идеалов! Во имя священных идеалов! Во имя идеалов демонов скоро спустят с цепи, и всем прикажут набрасываться друг на друга и выгрызать глотки. Все так же мило, как может быть. Под знаком СМЕРТИ все стороны, все силы втайне сговариваются на общее дело. Смерть: вот самая реальная цель и самый реальный позыв. Всякий засомневавшийся в том, что мы еще сможем избежать этого праздника, будет признан буйнопомешанным. В глупой одержимости смертью сюрреалисты не отличаются от всех других. Мы все падем вместе: краснорубашечники, чернорубашечники, пацифисты, милитаристы, дадаисты, сюрреалисты, нонконформисты, все виды «ников» и «истов». Вниз в бездонную яму.

А теперь, дорогие друзья, дорогие бельгийцы, шведы, японцы, голландцы, британцы, французы, американцы, родезийцы, артурианцы, кроманьонцы, неандертальские сюрреалисты, теперь наступило время схватиться за самый удивительный доисторический хвост, какой когда-либо влачился по грязи в бесчисленные столетия. Хватайте его, если сможете, и, спасая свою жизнь, машите им изо всех сил. У вас еще есть один шанс на миллион, и я желаю вам удачи, несчастные окровавленные бедняги!

Дьеп – Ньюхейвен

Итак, мне захотелось вновь хотя бы ненадолго оказаться среди людей, говорящих по-английски. Ничего не имею против французов, напротив, в Клиши я наконец-то обрел подобие собственного дома, и все было бы чудесно, не дай моя семейная жизнь трещину. Жена обитала на Монпарнасе, я перебрался к своему другу Фреду, снимавшему квартиру в Клиши, неподалеку oт Порте. Мы решили расстаться: она собиралась вернуться в Америку, как только появятся деньги на пароходный билет.

Дальше – больше. Мы распрощались, и я решил, что на том все и закончилось. Как-то раз я заскочил в бакалейную лавку и ее пожилая владелица доверительно сообщила мне, что недавно заходила моя жена с каким-то молодым человеком и что вышли они, солидно отоварившись, записав расходы на мой счет. Вид у дамы был несколько растерянный и встревоженный. Я успокоил ее, уверив, что все о’кей. И действительно, все было о’кей, ибо я знал, что денег у моей благоверной не было, а жену, даже бывшую, нельзя морить голодом. На ее спутника мне было решительно наплевать, это был один педик, который просто пожалел ее и, как я понял, на время приютил. В общем, все о’кей, кроме того, что она все еще в Париже, и бог знает, насколько это затянется.