Генри Каттнер – Ярость (страница 69)

Хейл следил за ним, и через фантастическое усилие, с которым он говорил раньше, начала пробиваться надежда. Сэм снова удивился этому человеку. Со всей своей долгой жизнью, со всей своей зрелостью, которая была результатом жизненного опыта, он однажды обратился к Сэму Риду и готов был обратиться снова, а ведь Сэм Рид для него — короткоживущий, невзрослый до степени детскости с точки зрения бессмертного. Хейл признавался, что его любимые детища потерпят неудачу, если ему не поможет этот короткоживущий человек с кошачьим кругозором.

Почему?

Смутная параллель с социальной историей Старой Земли пришла в голову Сэму. Когда-то Сэм вычитал теорию о том, что в давние времена на Земле монгольские орды были настолько обессилены своей быстрой экспансией, что уже больше не могли играть активную роль в истории. Со всеми ресурсами, которыми располагала их территория, народ сам по себе не в силах был что-либо сделать — если не появятся какие-либо люди с инициативой.

Возможно, то же самое произошло и с Робином Хейлом. Он был единственным живым человеком, который сражался вместе с вольными товарищами. Растратил ли он за эти суровые годы свою инициативность?.. Он располагал столетиями опыта, знаний, аккумулированной зрелости, но у него не было единственного качества, которое бы позволило все это пустить в ход.

Этим качеством в изобилии обладал Сэм. А вдруг он единственный им обладает?! У Хейла долгая жизнь, но нет воли для ее применения. У остальных бессмертных достаточно инициативы, но…

— Если мы будем ждать согласия семей, то время для действий никогда не наступит, — удивленно сказал вслух Сэм, как будто такая мысль никогда не приходила ему в голову.

— Конечно, нет, — Хейл был спокоен. — И, возможно, и сейчас уже слишком поздно.

Сэм едва слышал его.

— Они думают, что правы, — продолжал он, исследуя новую концепцию. — Но они не хотят перемен. Они будут ждать до тех пор, пока не поймут, что ждали слишком долго, и тогда, может быть, они будут даже слегка рады этому. Они консервативны. Люди у власти всегда консервативны. Любое изменение для них к худшему.

— Это относится и к населению башен, — сказал ему Хейл. — Что мы можем предложить им такого, что сравнилось бы с тем, что они имеют? Комфорт, безопасность, цивилизованная жизнь? А у нас — опасности, тяжелая работа и надежда через столетия создать такие условия, которыми они окружены сейчас под водой без всяких усилий. Никто из них не доживет до плодов своего труда, даже если они поймут необходимость изменений.

— Однажды они отозвались, — задумчиво напомнил Сэм. — Когда мой отец предложил первый план колонии.

— О, да, есть множество недовольных. И они понимают, что теряют. Но одно дело — говорить о романтике и приключениях, и совсем другое — испытывать реальные опасности и тяжесть работы. Этим людям не хватает толчка. Пионеры становятся пионерами потому, что условия дома невыносимы или потому, что условия в другом месте выглядят более обещающими или… если появляется Грааль, Святая Земля или что-нибудь в этом роде. Здесь дело идет о спасении человеческой расы, но не о ясной и видимой цели.

Сэм поднял рыжие брови.

— Спасение человеческой расы? — повторил он.

— Если колонизация не начнется теперь или в ближайшее время, она никогда не начнется. Наши запасы кориума станут слишком незначительными, чтобы поддерживать ее. Я говорил это снова и снова, пока эти слова автоматически не стали вылетать, как только я открываю рот. Через несколько столетий человеческая раса придет к своему концу в своих безопасных матках — башнях. Истощатся ресурсы, и истощится воля к жизни. Но семьи сопротивляются каждому моему ходу и будут сопротивляться, пока не станет совсем поздно. — Хейл пожал плечами. — Старая история. Мне говорят, что в башнях даже и думать не хотят об этом.

Сэм искоса смотрел на него. В голосе бессмертного звучала уверенность. Он верил Хейлу. И хотя судьба человеческой расы не слишком беспокоила Сэма, увеличение продолжительности жизни сделало для него жизненно важными следующие несколько столетий. К тому же у него были свои счеты с Харкерами. А в проекте колонизации поверхности таились неисчислимые возможности, если им будет руководить такой человек, как Сэм Рид.

У него начали формироваться блестящие идеи.

— Патент ваш, — резко сказал он.— Теперь слушайте…

…Робин Хейл закрыл за собой избитую дверь административного здания и медленно пошел по пластиковой дорожке. Над головой тусклая серость венерианского дня на короткие мгновения освещалась вспышками синего неба и солнца, проходившими сквозь прозрачный империумный купол. Хейл поднял голову и слегка сморщил лицо от яркого света, вспоминая старые дни.

Немного впереди него человек в коричневом комбинезоне неторопливо копал мотыгой что-то на грядке из сверхплодородной почвы Венеры. Он двигался спокойно, может быть чуть степенно, но было видно, что работать ему нравиться. Он поднял худое, с длинными челюстями лицо, когда Хейл задержался у плоского бассейна.

— Есть у вас минутка? — спросил Хейл.

Человек улыбнулся.

— Сколько угодно, — сказал он. — Что вас беспокоит?

Хейл поставил ногу на край бассейна и скрестил руки на колене. Старик удобно облокотился на мотыгу. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и слабые улыбки на их лицах говорили о чем-то общем. Только они, одни из всех живущих, помнили жизнь под открытым небом, смену дня и ночи, солнца и луны, естественный ритм мира, не руководимого человеком.

Только Логист помнил день, когда почва под открытым небом была смертельным врагом человека. Только он мог спокойно ковырять почву мотыгой, зная, что она не враг ему. Для всех остальных сам вид почвы представлял опасность; видимую и невидимую, известную и неизвестную — ядовитые грибы, бактерии с неизвестными возможностями, удивительные насекомые и крошечные зверьки, которые вырывались из своих нор под ударами мотыги. Конечно, эта почва была обеззаражена, но условности умирают с трудом. Никто, кроме Логиста, не любил эти грядки с открытой почвой.

Хейл не очень удивился, когда подумал, что узнает эту тощую фигуру, работающую мотыгой. Было это несколько недель назад. Он остановился у грядки, отослав своих подчиненных, а старик распрямился и бросил на Хейла острый иронический взгляд.

— Вы не… — с колебанием начал Хейл.

— Конечно, — Логист улыбнулся. — Мне давно нужно было явиться на поверхность, но хотелось закончить работу. Здравствуйте, Хейл. Как поживаете?

Хейл сказал что-то колкое. Логист засмеялся.

— Я привык к фермерской работе на Земле, — объяснил он. — Все время хотелось поработать. Сейчас я доброволец. Использовал собственное имя. Вы не заметили?

Хейл не заметил. Многое произошло с тех пор, как он побывал в Храме Истины и слушал голос, доносившийся из шара оракула. Глаз его не остановился на имени Бена Кроувелла, хотя списки добровольцев стали настолько редки в эти дни, что он мог процитировать их по памяти.

— Почему-то я не очень удивлен, — сказал он.

— И не должны. Мы с вами, Хейл, единственные оставшиеся в живых, кто помнит открытый воздух, — он принюхался и неодобрительно взглянул на империумный купол. — Мы — единственные, кто знает, что это такое. Вам встречались другие товарищи?

Хейл покачал головой.

— Я последний.

— Ну… — Кроувелл ударил мотыгой случайный росток. — Я в любом случае должен был оказаться здесь. Но неофициально. На вопросы не отвечаю.

— Вы не отвечали и в за́мке, — с обидой напомнил Хейл. — За последние сорок лет я был у вас не менее десятка раз. Вы не дали мне ни одной аудиенции. — Он посмотрел на Логиста, и неожиданная надежда зазвучала в его голосе. — Что заставило вас явиться сюда сейчас? Что-то должно случиться?

— Может быть. Может быть, — Кроувелл вернулся к мотыге. — Всегда что-нибудь случается — раньше или позже. Если ждать достаточно долго.

И это было все, чего Хейл смог от него добиться.

Сейчас, рассказывая Логисту о случившемся, Хейл вспомнил этот разговор.

— Поэтому вы явились сюда? — спросил он, закончив рассказ. — Вы знали?

— Хейл, я не могу ответить на ваш вопрос.

— Вы знали?

— Ничего не выйдет. Вы забываете: каждое достоинство имеет свои отрицательные стороны. Я обладаю не непогрешимостью, а предвидением — да и оно подвержено ошибкам, — Кроувелл казался слегка раздраженным. — Я не бог. Перестаньте думать, как жители башен. Они готовы снять с себя всякую ответственность. Это самое плохое в сегодняшней жизни Венеры. Даже сам бог не может изменить будущее — по-прежнему знать, что происходит. В то мгновение, как он вмешивается, он вводит в уравнение новый случайный фактор.

— Но…

— О, я вмешивался один или два раза, — сказал Логист. — Даже убил однажды человека, потому, что знал — если он останется в живых, это принесет большие бедствия. И я был прав в том случае. Но я не вмешиваюсь, если не могу помочь. Когда я вмешиваюсь, я сам становлюсь случайным фактором, и, поскольку сам включаюсь в уравнение, мне уже невозможно представить его и себя целиком и со стороны. Я не могу предсказывать свои реакции — понимаете?

— Более или менее, — задумчиво сказал Хейл. — Но вы говорите, что вмешиваетесь, когда должны это сделать.

— Только в крайних случаях. И потом, старайтесь, чтобы события развивались естественно. Главное — сохранять равновесие. Если я делаю шаг вправо, равновесие сдвигается в этом же направлении. Поэтому я затем стараюсь сделать шаг в противоположном направлении — и икс остается равным иксу. Если я добавляю игрек с одной стороны — то стараюсь вычесть игрек с другой. Я согласен, что с того места, где вы сидите, это не кажется очень разумным, но с моего насеста — это совсем другое дело. Еще раз повторяю — я не бог.