Генри Хаггард – Рассвет (страница 39)

С этими словами, совершенно обессилев от избытка собственного красноречия, Пиготт опустилась в кресло, подав тем самым пример, которому Артур, поклонившись в знак признательности за ее приветственную речь, не замедлил последовать.

Первым делом он, по приглашению Пиготт, налил себе полный стакан пива, после чего, скажем честно, сделал изрядный глоток.

Анжела с интересом наблюдала за происходящим.

— Скажите, — вежливо поинтересовалась она, — а что вы подразумевали под словом «трезвенник»?

Воспоминания о вчерашних откровениях вспыхнули в голове Артура, однако он оказался на высоте положения.

— Трезвенник, — серьезно отвечал он, — это человек, который пьет только пиво!

Анжелу вполне удовлетворило такое объяснение, несмотря на некоторую его противоречивость.

Это был очень приятный обед. Как же хорошо быть молодым и влюбленным! Как умеет любовь позолотить унылый пряник жизни, какие новые возможности наслаждения она нам открывает, а если уж на то пошло, то и страдания — тоже! Какими же чудовищными дураками она делает нас в глазах всех, кроме нас самих и — если нам повезет — тех, кого мы обожаем!

Остаток дня и вечер прошли почти так же, как и утро. Анжела провела Артура по всему дому и показала ему все места, связанные с ее странным и одиноким детством, о котором она рассказала ему множество любопытных историй. Можно сказать, что еще до конца дня он узнал всю историю ее невинной жизни и был поражен разнообразием и глубиной ее схоластических познаний, а также необыкновенной силой ее ума, которая в сочетании с ее простотой и полным незнанием светских обычаев производила впечатление столь же очаровательное, сколь и необычное. Нет нужды говорить, что с каждым часом знакомства Артур все больше влюблялся в Анжелу.

Наконец, около восьми часов, когда уже начало темнеть, она предложила ему пойти и немного посидеть с ее отцом.

— А что собираетесь делать вы? — спросил Артур.

— О, я немного почитаю, а потом лягу спать; я всегда ложусь около девяти, — и она протянула руку, чтобы попрощаться. Он бережно взял ее и сказал:

— Тогда спокойной ночи; ах, как бы я хотел, чтобы сейчас было уже «завтра»!

— Почему же?

— Потому что тогда мне сейчас нужно было бы сказать «доброе утро, Анжела», а не «спокойной ночи, Анжела». Можно мне называть вас просто Анжелой? Мне кажется, мы уже достаточно хорошо узнали друг друга.

— Да, конечно, — рассмеялась она в ответ. — Все, кого я знаю, зовут меня Анжелой, так почему бы и вам не называть меня так?

— А вы будете называть меня Артуром? Все, кого я знаю, зовут меня Артур.

Анжела заколебалась и покраснела, хотя точно не знала, почему.

— Д-да… полагаю, что да, если вы этого хотите… Красивое имя — Артур… Спокойной ночи… Артур! — И она убежала.

Когда его спутница ушла, Артур неторопливо вошел в дом. Дверь в кабинет была открыта, и он вошел без стука. Филип, сидевший и рассеянно смотревший на холодный камин, быстро обернулся, услышав шаги.

— Ах, это ведь вы, Хейгем? Наверное, Анжела ушла наверх; она очень рано ложится спать. Надеюсь, она вам не наскучила, а эта старая болтунья Пиготт не заговорила вас до полусмерти. Я уже говорил вам, что мы странная компания, но если вы находите нас более странными, чем ожидали, то могу только посоветовать бежать от нас прочь.

— Благодарю, но я чудесно провел этот день.

— Если так — я рад это слышать. Вас, должно быть, легко удовлетворить — ум обитателя Аркадии и все такое прочее… Выпейте немного виски и раскурите трубку.

Артур так и сделал, и вскоре Филип, взяв непринужденный тон джентльмена, всегда выгодно отличавший его от кузена, завел разговор о перспективах и делах своего гостя, особенно о его денежных делах. Артур отвечал ему достаточно откровенно, но разговор о деньгах явно не имел для него того очарования, какое он имел для хозяина дома. На самом деле Артура всегда отличало отвращение ко всему, что имело отношение к деньгам; утомленный, в конце концов, денежными подробностями и бесконечными исследованиями тайн инвестирования, он воспользовался паузой, чтобы попытаться сменить тему.

— Что ж, — сказал он, — я весьма признателен вам за советы, поскольку сам очень невежественен в этом вопросе и терпеть не могу иметь дела с деньгами. Я тяготею к вечным первозданным истинам и считаю, что нам всем было бы лучше жить без денег.

— Я всегда полагал, — отвечал Филип с полупрезрительной улыбкой, — что желание иметь деньги, или, если взять их эквивалент у дикарей, раковины и тому подобное, было как раз одним из первых принципов человеческой природы.

— Может быть, и так, но в таком случае я искренне желаю, чтобы о нем поскорее забыли.

— Простите мои слова, — рассмеялся Филип, — но это речь очень молодого человека. Если вы устраните деньги, то лишите жизнь главного интереса и разрушите социальную структуру мира. Что такое власть, как не деньги? Комфорт — деньги, социальное устройство — деньги… даже и любовь, и здоровье, и само счастье — это деньги, деньги, деньги. Скажите мне, — продолжал он, вставая и обращаясь к Артуру со странной серьезностью, — какой бог более достоин нашего поклонения, чем Плутон? Ведь если мы будем прилежно поклоняться ему, ставя его идолов на возвышенных местах, то он никогда не подведет нас в нужде.

— Подобное поклонение редко приносит с собой длительное счастье. Жадно стремясь к получению средств наслаждения — разве не теряем мы саму способность наслаждаться?

— Пфуй! Это отговорка глупцов, тех, кто не знает, не может чувствовать. Но я — знаю и чувствую, и говорю вам, что это не так. Собирание этих средств само по себе доставляет удовольствие, потому что дает осознание собственной силы. Не рассказывайте мне о Судьбе; этот соверен (тут он бросил монету на стол) — печать самой Судьбы. Я предстаю перед вами, по всей видимости, бедным и беспомощным человеком, социальным изгоем, которого следует избегать и даже можно безнаказанно оскорблять. Пусть так — но скоро деньги все это исправят. С их помощью я стану могущественным и любимым всеми. Да, уж поверьте мне, Хейгем, деньги — это живая движущая сила; оставьте их лежать в покое — и они станут накапливаться; расходуйте их — и они удовлетворят всякое ваше желание; берегите их — это обязательно, это важнее всего — и вы получите в свои руки рычаг, который способен перевернуть мир. Говорю вам, нет такой высоты, на которую они не могли бы привести вас, нет пропасти, через которую они не перекинут мост!

— Кроме, вероятно, — произнес Артур, воспользовавшись паузой, — утесов загробного мира и еще — могилы.

Его слова произвели странный эффект. Красноречие Филипа иссякло, и на мгновение в глазах появился страх.

Воцарилась тишина, которую никто из них, казалось, не хотел нарушать. Между тем внезапно поднявшийся ветер начал стонать и вздыхать среди полуодетых ветвей деревьев в саду, творя, как подумалось Артуру, весьма печальную музыку. Внезапно Филип положил руку на плечо своего гостя, и тот почувствовал, что рука эта дрожит, как осиновый лист.

— Скажите мне, — произнес Филип хриплым шепотом, — что вы там видите?!

Артур вздрогнул и проследил за направлением его взгляда: Филип смотрел на голую стену напротив окна, в том конце комнаты, где была дверь.

— Я вижу, — неуверенно сказал Артур, — какие-то движущиеся тени.

— На что они похожи?

— Право, не знаю, ничего особенного. Что это такое?

— Что это такое?! Это тени мертвых, посланные сюда, чтобы мучить меня! — прошипел Филип, лицо которого стало мертвенно-бледным от ужаса. — Смотри… она идет ему навстречу… старик что-то говорит ей… теперь она станет заламывать руки…

— Чепуха, мистер Каресфут, чепуха! — сказал Артур, опомнившись. — Ничего подобного я не вижу. Ведь это всего лишь тени, которые отбрасывают ветви деревьев в лунном свете. Обрежьте их, и они перестанут плясать у вас на стене.

— А! Конечно, вы правы, Хейгем, совершенно правы, — еле слышно проговорил хозяин, вытирая холодный пот со лба. — Это всего лишь лунный свет. Как смешно и глупо с моей стороны! Наверное, я немного не в духе — печень не в порядке. Дайте-ка мне виски, добрый вы малый, и я выпью за упокой всех теней… и деревьев, которые их отбрасывают. Ха-ха-ха!

Было что-то настолько неестественное в поведении хозяина и в его очевидной уверенности в мистическом происхождении колеблющихся фигур на стене (которые теперь и впрямь исчезли), что Артур подумал на мгновение: если бы не Анжела, стоило бы поскорее распрощаться с Филипом Каресфутом и его домом, ибо суеверие, как прекрасно знал Артур, заразнее черной оспы.

Когда, наконец, он добрался до своей большой пустой спальни, которую, впрочем, трудно было назвать удобным местом для сна после такого пугающего опыта, то уснул лишь через несколько часов, несмотря на усталость: возбужденное воображение молодого человека слишком разыгралось.

Глава XXIV

На следующее утро, когда они встретились за завтраком в восемь часов, Артур заметил, что Анжела чем-то расстроена.

— Есть плохие новости, — сказала она, не успел Артур поздороваться с ней. — Мой дядюшка Джордж сильно заболел, у него тиф.

— В самом деле? — довольно холодно откликнулся Артур.

— Судя по всему, вас это не слишком огорчает?

— Боюсь, что вы правы. Честно говоря, я терпеть не могу вашего дядюшку, и мне все равно, болен он или нет.