Генри Хаггард – Рассвет (страница 40)
Поскольку Анжела, кажется, не нашлась, что ответить, тема разговора была на этом исчерпана.
После завтрака Анжела предложила прогуляться — поскольку день опять выдался погожий — до вершины холма примерно в миле от дома, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Артур согласился и по дороге рассказал ей о своей странной беседе с ее отцом этой ночью. Девушка выслушала его очень внимательно, и когда он умолк, покачала головой.
— В моем отце есть нечто, что отличает его от всех остальных. Его жизнь словно никогда не выходит на солнечный дневной свет, она всегда идет на ощупь во тьме, в тени какого-то мрачного прошлого. Что за тайна окутывает это прошлое, я не знаю и не хочу знать; но я уверена, что она есть.
— А как вы объясните появление теней на стене?
— Я полагаю, что ваше объяснение и было верно; эти тени при определенном освещении отбрасывает дерево, растущее невдалеке от дома. Я и сама видела не раз нечто, похожее на призрачные фигуры, даже при свете дня. Однако то, как болезненно отец относится к такому обыденному явлению, многое говорит о состоянии его рассудка.
— Значит, вы не думаете, — осторожно сказал Артур, чтобы вывести девушку из задумчивости, — что он, возможно, все-таки был прав и что эти тени явились… из другого места? Испуган он был не на шутку, доложу я вам, испуган так сильно и непритворно, что это любого могло заставить поверить…
— Нет, не думаю! — ответила Анжела после минутного раздумья. — Я не сомневаюсь, что завеса между нами и невидимым миром тоньше, чем мы предполагаем. Я также верю, что иногда, при благоприятных условиях, или когда завеса эта особенно истончается от горя или чьей-то истовой молитвы, голоса, образы и даже предостережения могут передаваться из того мира — в наш. Но то, в каком ужасе был мой отец, уже само по себе доказывает, что его призраки совсем иного рода. Ведь едва ли можно допустить, чтобы духи приходили пугать нас, бедных смертных; если они и приходят, то с любовью и нежностью, чтобы утешить или предостеречь, а не для того, чтобы напугать нас и укрепить наши суеверия.
— Вы говорите так, будто все знаете об этом предмете; вам стоило бы вступить в какое-нибудь современное Общество любителей духов! — довольно легкомысленно заявил Артур, усаживаясь на поваленное дерево.
Анжела последовала его примеру.
— Я иногда думала об этом предмете, вот и все. Если судить по тому, что я успела прочитать в книгах, вера в сверхъестественное довольно обычна. Собственно, и Библия говорит нам о том же. Но знаете… если вы не сочтете меня глупой, я скажу вам еще кое-что, подтверждающее мои мысли. Вы ведь знаете, что моя мать умерла, когда я родилась; так вот, это может показаться вам странным, но я убеждена, что она иногда где-то совсем рядом со мной.
— Вы хотите сказать, что видите или слышите ее?
— Нет, я только чувствую ее присутствие; теперь, с возрастом, к сожалению, все реже и реже.
— Что вы имеете в виду?
— Я не могу толком объяснить… иногда — это может быть и ночью, и днем, когда я одна — на меня снисходит великий покой, и я словно становлюсь другой женщиной. Все мои мысли становятся выше, чище — они словно освещены каким-то неземным светом. Все земное и бренное словно отдаляется от меня, я чувствую себя так, словно с самой моей души сняли тяжелые оковы… и вот тогда я знаю, что рядом со мной находится моя мать. Потом все проходит, и я снова становлюсь прежней.
— Какие же мысли приходят вам в голову?
— Ах, жаль, что я не могу вам рассказать этого — они уходят вместе с той, которая их принесла. После не остается ничего, кроме какого-то неясного тихого света в душе — так бывает в небе сразу после заката. Ну, довольно об этом. Взгляните — разве этот вид не прекрасен? Кажется, что весь мир радуется новому дню.
Анжела была права: вид с холма открывался совершенно очаровательный. Внизу виднелись соломенные крыши маленькой деревушки Братем, справа взошедшее солнце серебрило спокойные воды озера, а фасад старинного дома, виднеющийся сквозь дымку распускающейся листвы, выглядел очень живописно. Весна окутала землю своим зеленым одеянием; из каждой рощицы раздавалось пение птиц, легкий ветерок приносил тяжелый сладкий аромат бесчисленных фиалок, усыпавших мшистый ковер под ногами Анжелы и Артура. На полях, где уже проросли пшеница и клевер, женщины и дети деловито пропалывали сорняки, а на согревшиеся и парившие под солнцем участки бурой земли фермеры вышли сеять. С пастбищ внизу, где журчал маленький ручеек, доносилось довольное мычание коров, радующихся молодой траве, и задорное блеяние ягнят, для которых жизнь пока еще состояла из прыжков и игр. Это была прелестная сцена, и ее очарование глубоко проникло в сердца зрителей.
— Грустно думать, — сказал Артур несколько назидательным тоном, но главным образом для того, чтобы узнать мнение своей спутницы, — что все это очарование не может длиться вечно — как и мы все, оно приговорено к смерти.
Анжела негромко продекламировала в ответ:
— Чьи это строки? — спросил Артур. — Я не узнаю их.
— Мои собственные, — застенчиво ответила девушка. — Это перевод одной греческой оды, которую я написала для мистера Фрейзера. Я могу прочесть оригинал, если хотите… он, мне кажется, намного лучше перевода и написан на неплохом греческом языке.
— О, благодарю вас, Мисс Синий Чулок, меня вполне удовлетворил ваш английский вариант. Вы меня пугаете, Анжела. Большинство людей довольствуются тем, что с грехом пополам переводят английские стихи на греческий; вы же обращаете процесс вспять, хладнокровно выражаете свои мысли по-гречески, а затем снисходите до того, чтобы перевести их на родной язык. Жаль, что вы не учились в Кембридже — или как он там называется… Гиртон? Было бы забавно посмотреть, как вы с легкостью получаете сразу два высших образования.
— Ах! — воскликнула Анжела, краснея. — Вы такой же, как и мистер Фрейзер, вы переоцениваете мои способности. К сожалению, я вовсе не настолько безупречна, а во многих вещах вообще поразительно невежественна. Разумеется, я была бы дурочкой, если бы после десяти лет кропотливой работы под руководством такого замечательного ученого, как мистер Фрейзер, не знала классических дисциплин и математики. Знаете, в течение последних трех лет моего обучения, мы, как правило, вели наши обычные разговоры во время занятий на латыни и греческом, месяц за месяцем, иногда с самыми забавными результатами. Никогда не поймешь, как мало знаешь о мертвом языке, пока не попробуешь говорить на нем. Просто попробуйте говорить по-латыни в течение хотя бы пяти минут — и сами увидите.
— Благодарю вас, Анжела, но я не собираюсь демонстрировать вам свое невежество.
Она рассмеялась.
— Нет, вы определенно хотите развлечься за мой счет, пытаясь убедить меня, что я великий ученый. Вообще-то до того, как вы начали превозносить мои воображаемые достижения, я хотела сказать, что ваше замечание о мире, приговоренном к неминуемой смерти, прозвучало довольно… болезненно.
— Почему же? Ведь это, несомненно, истинное замечание.
— Да, в некотором смысле, но мне кажется, эта сцена говорит, скорее, о воскресении, а не о смерти. Посмотрите на землю, рождающую цветы, на мертвые деревья, покрывающиеся листвой. В этом нет никаких признаков смерти — скорее, это символ обновления и прославления жизни.
— Да, но нам все равно предстоит столкнуться с ужасным фактом смерти; ведь и сама природа умерла, прежде чем расцвести снова; она умирает каждую осень, чтобы воскреснуть весной. Но откуда нам, людям, знать, в какой форме мы возродимся? Как только человек начинает мыслить, он оказывается лицом к лицу с этой ужасной проблемой, к необходимости решения которой он приближается с каждым днем — и знает об этом. Я часто думаю, что положение такого человека даже хуже, чем положение осужденного преступника, ибо преступник всего только лишается возможности прожить отпущенный ему срок, пусть неопределенный, но абсолютно ограниченный. Мыслящий же человек понятия не имеет, чего он лишится, и что ждет его в тех эонах, куда он попадет после смерти. Именно неопределенность смерти страшнее всего, и пока смерть угрожает человечеству, я удивляюсь не только тому, что оно, по большей части, вовсе выкинуло эту проблему из головы, но и тому, что люди всерьез могут думать о чем-то другом.
— Помнится, — отвечала Анжела, — когда-то я думала точно так же и обратилась за советом к мистеру Фрейзеру. «Библия, — сказал он мне, — удовлетворит ваши сомнения и страхи, если только вы будете читать ее правильно». Я, конечно, не осмелюсь давать вам советы, я просто передаю его слова вам — это совет очень хорошего человека.
— Значит, вы не боитесь смерти или, вернее, того, что лежит за пределами жизни?
Анжела посмотрела на Артура с некоторым удивлением.
— А почему я, бессмертная, должна бояться перемены, которая, как я знаю, не может причинить мне вреда — напротив, она только приблизит меня к самой цели моего существования? Конечно, я боюсь самой смерти, как и все мы, но опасностей за пределами жизни я не боюсь. Как ни прекрасен порой этот мир, в каждом из нас есть нечто, стремящееся подняться над ним, и если бы я знала, что должна умереть прямо сейчас, я думаю, что встретила бы свою судьбу без колебаний. Я уверена, что когда наши трепещущие руки откинут вуаль Смерти, мы увидим ее черты — бесстрастные, но очень красивые.