Генри Хаггард – Рассвет (страница 41)
Артур смотрел на нее с удивлением, гадая, что же это за женщина, которая в расцвете молодости и красоты может без дрожи смотреть в лицо великому неизвестному. Когда он снова заговорил, в его голосе прозвучало нечто, напоминающее то ли зависть, то ли горечь.
— Да, вам-то хорошо так говорить — ведь ваша жизнь чиста и свободна от зла, но для меня, с осознанием всех моих грехов и несовершенств, все выглядит иначе. Для меня и тысяч таких, как я, борющихся за жизнь, бессмертие таит не только надежду, но и ужас. Человек всегда страшился и будет страшиться будущего, ибо природа человеческая неизменна. Вы же знаете строки из «Гамлета»:
— О, Артур, — серьезно ответила Анжела, впервые обратившись к нему по имени. — Как мало, должно быть, вы верите в милость Творца, необъятную, словно океан, если можете так говорить! Вы считаете, что я лучше вас — но чем же? И у меня есть дурные мысли, и я делаю плохие вещи так же часто, как и вы, и пусть они другие — я уверена, от этого они не менее плохи. Каждый из нас должен нести ответственность в соответствии со своим характером и своими искушениями. Я, однако, стараюсь уповать на Бога и на то, что Он отпустит мне мои грехи, и верю, что, если я сделаю все возможное, Он простит меня, вот и все. Впрочем, простите меня — я не имею права проповедовать вам, ведь вы старше и мудрее меня.
— Если бы вы только знали! — воскликнул Артур, невольно схватив ее за руку. — Если бы вы знали… Хотя я никогда ни с кем не разговаривал обо всем этом, да и не смог бы сказать никому, кроме вас — но эти вопросы так тяготят меня, что знай вы об этом — вы бы не говорили, что я мудрее, а постарались бы обратить меня в свою веру!
— Как же я могу учить вас, Артур, когда мне самой нужно научиться так многому? — просто ответила девушка.
Именно в этот момент, еще не понимая этого, Анжела и полюбила Артура.
Эта беседа двух молодых людей ранним весенним утром — весьма примечательная беседа, как думал Артур впоследствии — подошла к концу, и некоторое время они шли молча. С холма они спустились другой дорогой — чтобы пройти через небольшую деревушку Братем.
Под каштаном, стоявшим на деревенской лужайке, Артур увидел не деревенского кузнеца, а небольшую толпу, состоявшую в основном из детей, собравшуюся вокруг кого-то. Подойдя поближе, Артур обнаружил, что под каштаном играет на скрипке довольно потрепанного вида старик с умным лицом и не до конца изжитыми повадками джентльмена. Всего лишь несколько взмахов его смычка сказали Артуру, который немного разбирался в музыке, что перед ним исполнитель немалых достоинств. Видя, что новые слушатели высоко оценили его игру, музыкант изменил свой репертуар и от деревенской джиги перешел к одной из самых сложных оперных арий, которую и исполнил совершенно блестяще.
— Браво! — воскликнул Артур, когда затихли последние звуки. — Я вижу, вы умеете играть на скрипке!
— Да, сэр, так и должно быть, потому что когда-то я играл первую скрипку в Опере ее величества. Назовите произведение, что вам нравится, и я сыграю его. Или, если вам больше по душе импровизация — вы услышите журчание воды в ручье, шум ветра в кронах деревьев или плеск волн на берегу. Только скажите.
Артур на мгновение задумался.
— Сегодня такой прекрасный день… Дайте же нам контраст! Сыграйте музыку бури.
Старик задумался.
— Понимаю… но вы задали трудную тему даже для меня… — вскинув смычок, он взял несколько аккордов. — Нет, не могу… Закажите другую тему.
— Нет-нет, попробуйте еще раз. Либо это — либо ничего.
Скрипач снова вскинул смычок — и на этот раз талант взял свое. Сначала звуки были тихими, мягкими, однако понемногу приобрели какое-то зловещее звучание; постепенно они становились все громче, как вдруг поднимающийся ветер. Затем музыка полилась отрывистыми резкими фразами, все громче и громче — и вот уже застучал дождь, загремел гром, а затем неистовая буря утратила, кажется, свою силу и медленно отступила вдаль…
— Ну, сэр, что вы скажете — оправдал ли я ваши ожидания?
— Запишите этот этюд — он станет одним из лучших скрипичных произведений в стране!
— Записать его… Божественное откровение нельзя заключить в клетку, сэр, оно приходит и уходит. Я никогда не смогу записать такую музыку.
Артур молча пошарил в кармане и нашел пять шиллингов.
— Примете ли вы эти деньги?
— Большое вам спасибо, сэр. Теперь я радуюсь пяти шиллингам больше, чем когда-то пяти фунтам, — с этими словами скрипач поднялся, собираясь уходить.
— Человек вашего таланта не должен бродить по деревням.
— Я должен как-то зарабатывать себе на жизнь, сэр, что бы по этому поводу ни говорил Талейран, — последовал любопытный ответ.
— У вас нет друзей?
— Нет, сэр, вот мой единственный друг, все остальные покинули меня, — старик постучал по скрипке и пошел прочь.
— Ой, Господи, сэр! — произнес какой-то фермер, стоявший неподалеку. — Да он пошел напиться — это ж самый записной пьянчуга в нашей округе. Впрочем, поговаривают, что когда-то он был джентльменом и лучшим скрипачом Лондона. Теперь-то на него положиться нельзя, так что никто его не наймет.
— Как это печально, — сказала Анжела, когда они возвращались домой.
— Да. И что это была за музыка! Я никогда раньше не слыхал ничего подобного. У вас есть дар, Анжела — вы должны попытаться выразить услышанное словами. Это будет настоящая поэзия.
— Как и этот старик, я скажу, что вы задаете трудную задачу, — отвечала девушка. — Однако я постараюсь — если вы пообещаете, что не станете смеяться.
— Если вы преуспеете на бумаге хотя бы вполовину так, как он на скрипке, ваши стихи несомненно будут достойны того, чтобы их послушать — и я, разумеется, ни за что не буду смеяться.
Глава XXV
На следующий день интереснейшая религиозная беседа между Артуром и Анжелой — беседа, начатая Артуром из чистого любопытства, а закончившаяся для обеих сторон весьма серьезно, — продолжения не имела, ибо знаменитый древнеанглийский климат вновь проявил свое превосходство и предательскую сущность. Из почти летней жары жители графства Марлшир внезапно оказались перенесены в царство холода, который по контрасту казался почти арктическим. Снежные бури били в оконные стекла, ночью даже ударили заморозки, а ужасный бич Англии, восточный ветер, который никто в здравом уме, кроме Кингсли, никогда не любил, буквально пронизывал все вокруг и завывал среди деревьев и руин так, что даже Лапландец дрожал.
При этих невеселых обстоятельствах наши компаньоны (ибо пока что они были, по крайней мере внешне, именно компаньонами) отказались от прогулок на свежем воздухе и принялись бродить по заброшенным комнатам старого дома, разыскивая множество свидетельств (и некоторые были весьма ценными и любопытными) о давно забытых Каресфутах и даже о старых аббатах, живших еще до них; среди их трофеев обнаружился, к примеру, великолепно иллюстрированный старинный молитвенник. Когда же и это развлечение было исчерпано, они уселись вместе у камина в детской, и Анжела переводила Артуру своих любимых классических авторов, особенно Гомера, с той легкостью и беглостью выражений, которые Артуру казались почти чудом. Когда им это наскучило, Артур стал читать Анжеле отрывки из произведений знаменитых писателей, которых Анжела, несмотря на всю ее ученость, в прямом смысле еще даже не открывала, в особенности Шекспира и Мильтона. Излишне говорить, что эти бессмертные строки, проникнутые сильным поэтическим чувством, стали для нее источником глубокого восторга.
— Как же так вышло, что мистер Фрейзер никогда не давал вам читать Шекспира? — спросил Артур, закрывая дочитанного до конца «Гамлета».
— Он говорил, что я смогу лучше оценить его гений, когда мой ум будет подготовлен к этому с помощью классического и математического образования, и что было бы ошибкой баловать мое умственное нёбо сладостями, прежде чем я научусь ценить их истинный вкус.
— Что ж, в этом есть смысл, — заметил Артур. — Кстати, как продвигаются стихи, которые вы обещали мне? Вы их уже написали?
— Я кое-что сделала, — скромно ответила Анжела, — но, право же, не думаю, что они стоят того, чтобы их читать. Удивительно, что вы все еще о них помните.
Артур, однако, к этому времени уже достаточно представлял себе способности Анжелы, чтобы быть уверенным: ее «кое-что» будет более чем достойным внимания, а потому мягко, но решительно настоял на том, чтобы она принесла стихи; затем, к ее замешательству, углубился в чтение.
Мы приведем их здесь, и каково бы ни было мнение Анжелы, читатель должен судить о них сам: