Генри Хаггард – Рассвет (страница 38)

— Что он имел в виду? — спросил Артур, как только они оказались за дверью. — Вы действительно так пристально на него смотрите? А почему?

— Это несправедливо! — отвечала бедная Анжела, которая, казалось, вот-вот расплачется. — Жаль, что я не могу вам объяснить; я знаю только, что отец не выносит, когда я смотрю на него — он всегда жалуется на это. Вот почему мы и не едим вместе, по крайней мере, я так думаю. Он ненавидит даже мое присутствие рядом с ним. Я не знаю почему; это делает меня очень несчастной. Я лично не замечаю в своих глазах ничего, что отличалось бы от чьих-либо еще глаз, а вы? — и она обратила свои серые очи, полные слез унижения, прямо на Артура.

Артур очень внимательно вглядывался в их глубину, да так пристально, что вскоре девушка снова отвернулась, покраснев.

— Ну, довольно! — сказала она. — Я уверена, что вы достаточно долго смотрели. Отличаются?

— Очень! — с энтузиазмом ответил эксперт по глазам.

— Чем же?

— Ну, они такие… большие!

— И это все?

— И еще они глубокие!

— Глубокие — это еще ничего. Я хочу знать, производят ли они на вас какое-нибудь неприятное впечатление… Я имею в виду, отличаются ли они от глаз других людей?

— Ну, если вы спрашиваете именно меня, то я боюсь, что ваши глаза производят на меня странное впечатление, но не могу сказать, что неприятное. Но вы и не смотрели на меня достаточно долго, чтобы у меня сложилось действительно здравое мнение. Давайте попробуем еще раз?

— Нет, не буду: мне кажется, что вы смеетесь надо мной. По-моему, это очень нехорошо! — И она молча зашагала дальше.

— Не сердитесь на меня, а то я буду ужасно несчастен. Я вовсе не смеялся над вами; просто, если бы вы знали, какие у вас чудесные глаза, вы бы не задавали о них таких нелепых вопросов. Ваш отец, должно быть, странный человек, раз ему в голову приходят такие мысли. Я вот был бы счастлив, если бы вы смотрели на меня весь день. Но расскажите мне еще что-нибудь о вашем отце: он меня очень интересует.

Анжела почувствовала, как предательский румянец вновь расцвел у нее на щеках, когда Артур похвалил ее глаза, и с досады закусила губы; ей казалось, что она внезапно заразилась эпидемией румянца.

— Я не могу много рассказать вам о своем отце, потому что знаю очень мало; его жизнь для меня в значительной степени закрытая книга. Но говорят, что когда-то он был совсем другим человеком, я имею в виду, совсем молодым. Его отец — мой дед, вы видели его портрет на лестнице — умер внезапно, а через день или два умерла и моя мать; я тогда только родилась. Все эти события совершенно сломили его, и он стал таким, как сейчас. Вот уже двадцать лет он живет так, как теперь, целыми днями корпя над счетными книгами и очень редко видя кого-либо, потому что все свои дела он ведет письменно, или почти все, и у него нет друзей. Была, впрочем, какая-то история о его помолвке с дамой, которая жила в Рютеме, уже после того, как он женился на моей матери — вы, вероятно слышали об этом, но я сама знаю о тех событиях совсем мало. Однако, мистер Хейгем, — тут она понизила голос, — я непременно должна предупредить вас: у моего отца иногда бывают странные фантазии. Он ужасно суеверен и думает, что общается с существами из другого мира. Я считаю, что все это чепуха, а вам сообщаю об этом, чтобы вы не удивлялись ничему, что он говорит или делает. Он несчастный человек, мистер Хейгем.

— Видимо, да. Я не могу представить себе счастливого человека, который при этом еще и суеверен; это самое ужасное рабство в мире… А где же сегодня ваши вороны?

— Не знаю, я редко их вижу в последние две недели. Они свили гнездо на одном из больших деревьев позади дома, и я полагаю, что они там, или, возможно, охотятся — они ведь всегда кормятся сами. Но я могу позвать их для вас.

С этими словами Анжела негромко, но пронзительно свистнула.

В следующую минуту раздался шум крыльев — и большой ворон, на мгновение зависнув в воздухе, уселся девушке на плечо и потерся своей угольно-черной головой о ее лицо.

— Вот видите, это Джек; я думаю, что Джилл сейчас занята и сидит на яйцах. Лети, Джек, и присматривай за своей женой! — она хлопнула в ладоши, и огромная птица, укоризненно каркнув, расправила крылья и исчезла.

— Вы обладаете странной властью над животными, раз эти птицы так слушаются вас.

— Вы полагаете? Я думаю, это только потому, что я, живя в полном одиночестве, успела изучить все их повадки и подружиться с ними. Видите вон того дрозда? Я его хорошо знаю, я кормила его прошлой зимой в мороз. Если вы немного отойдете вместе с Алеком, я покажу вам…

Артур немедленно повиновался, спрятался за густым кустом и стал наблюдать. Анжела снова присвистнула, но уже на другой манер, и это привело к любопытному результату. Не только дрозд, о котором шла речь, но и целая дюжина других птиц разных видов и размеров закружились вокруг девушки, некоторые садились у ее ног, а одна маленькая малиновка даже уселась на ее шляпку. Наконец Анжела отпустила их, как отпустила ворона — хлопнув в ладоши — и повернулась к Артуру.

— Зимой, — сказала она, — я могла бы показать вам и более любопытные вещи.

— Мне кажется, вы ведьма! — прошептал Артур, совершенно потрясенный увиденным.

Анжела рассмеялась и ответила:

— Единственное колдовство, которое я использую, — это доброта.

Глава XXIII

Пиготт, старая няня Анжелы, ничуть не огорчилась, узнав о визите Артура в Аббатство, хотя, будучи в молодости служанкой в хороших домах, была несколько огорчена тем, как его приняли. Огорчалась она, впрочем, недолго: главным образом Пиготт думала о том, что ее ненаглядной девочке давно пора поглядеть поближе на одного-двух молодых людей, чтобы «узнать, каков этот мир». Пиготт отнюдь не была сторонницей безбрачия, и будущее Анжелы было частым предметом ее размышлений, так как она очень хорошо знала, что теперешний образ жизни девушки едва ли соответствовал ее происхождению, красоте и способностям. Не то чтобы она когда-нибудь, в своих самых высоких мечтах, представляла себе Анжелу знатной дамой или одной из великосветских звезд; скорее, она любила представлять ее в каком-нибудь тихом, счастливом доме, в окружении любящего мужа и детишек, таких же прекрасных, как она сама.

Это были весьма скромные мечты в отношении человека, столь несравненно одаренного, как Анжела, но Пиготт была бы рада увидеть, как они осуществились. В последние годы в душе честной женщины росла неприязнь к окружению ее воспитанницы, которая порой доходила почти до отчаяния. Филипа же она всегда ненавидела — за его вечно озабоченный вид и странные манеры.

— Должно быть, — не раз говорила она себе, — есть что-то порочное в человеке, который боится, когда его собственная прелестная дочь смотрит ему в лицо, не говоря уже о том, что он такой подлый и жадный — жалеет лишний пенни ей на платье и готов держать в черном теле, как какую-нибудь служанку!

Именно поэтому, потихоньку осмотрев гостя из-за занавески и убедившись, что он хорош собой и примерно того же возраста, что и Анжела, Пиготт призналась себе, что от души рада приезду Артура, и решила, что, если им доведется познакомиться поближе, то молодой человек найдет в ней самого верного союзника в любых попытках завоевать расположение Анжелы.

— Надеюсь, вы не откажетесь пообедать в половине первого со мной и моей старой няней, — сказала Анжела, когда они вместе с Артуром поднимались по лестнице в комнату, служившую им столовой.

— Разумеется, буду очень рад!

Анжела кивнула и повела его по коридору в комнату, где, к своему удивлению, обнаружила, что обеденный стол был накрыт куда более роскошно, чем ей доводилось видеть за многие годы. Пиготт постаралась на славу — тем более, что Филип приказал ей не экономить на расходах, пока Артур был его гостем (об этом Анжела не знала).

«Какое расточительство! — глядя на кувшин с пивом, подумала Анжела, у которой под давлением обстоятельств давно развился весьма экономический склад ума. — Он же сказал, что он трезвенник…»

Громкое «хм!» Пиготт, привлекшее ее внимание, остановило дальнейшее обдумывание этого вопроса. Добрая дама, одевшаяся в честь гостя в черное парадное платье и чепец со множеством лент, стояла позади своего кресла, ожидая, когда ее представят Артуру. Анжеле пришлось соблюсти церемонию, которую прямолинейность Пиготт делала довольно утомительной.

— Няня, это тот самый джентльмен, которого мой отец пригласил погостить у нас. Мистер Хейгем, позвольте мне представить вам мою старую нянюшку Пиготт.

Артур вежливо поклонился, а Пиготт сделала два обязательных реверанса, после каждого из которых требовалось отступить на шаг, как бы освобождая место для другого. Ее речь, также тщательно подготовленная к этому случаю, достойна того, чтобы мы привели ее полностью.

— Акхм! Это такое удовольствие, сэр, что я и не ожидала, — заявила Пиготт. — Я, конечно, прекрасно понимаю, что обедать или чай пить в компании старухи — это не то, к чему вы, или такие, как вы, привыкли, но я надеюсь, сэр, что вы с этим смиритесь, поскольку наверняка уже поняли, что обычаи в этом доме можно запросто именовать странными — такими словами я ничуть не хочу обидеть мисс Анжелу, потому как, хоть и ее воспитание тоже можно считать довольно странным, она все это знает не хуже меня; так вот, это единственное извинение, которое я могу принести, ибо совершенно уверена, что любой молодой джентльмен, каким бы он распрекрасным ни был, согласится хоть в луже воды сидеть, лишь бы пообедать вместе с мисс Анжелой, а не то что со старой няней. Я не такая дура, какой могу показаться, и вам незачем краснеть, мисс Анжела. А теперь, сэр, с вашего позволения, мы присядем, потому как боюсь, как бы в подливке не застыл жир!