Генри Джеймс – Дейзи Миллер (страница 2)

Право, не знаю, о сходствах или о различиях размышлял молодой американец, который года два-три назад сидел в саду «Трех корон» и лениво оглядывал некоторые из упомянутых прелестных картин. Стояло чудесное летнее утро, и, как бы наш герой ни смотрел на мир, вокруг все казалось ему очаровательным. Он прибыл накануне на пароходе из Женевы, где жил уже долгое время, чтобы навестить тетушку, остановившуюся в этом отеле. Но у тетушки разболелась голова — голова у нее болела почти всегда, — и теперь она заперлась в номере, вдыхая пары камфоры, так что племянник был предоставлен самому себе.

Ему было около двадцати семи лет; друзья, говоря о нем, обычно замечали, что он «учится» в Женеве. Недоброжелатели утверждали… впрочем, недоброжелателей у него не было вовсе: это был исключительно приятный и всеми любимый молодой человек. Скажем проще: некоторые уверяли, будто истинная причина его столь долгого пребывания в Женеве кроется в страстной привязанности к одной местной даме — иностранке, которая была старше него. Мало кто из американцев — кажется, вообще никто — видел эту даму, о которой ходили весьма любопытные слухи. Но Уинтерборн с давних пор был привязан к этой цитадели кальвинизма: мальчиком его отдали здесь в школу, затем он учился в женевском колледже и за эти годы завязал множество юношеских знакомств, дружбу с которыми бережно хранил к вящему своему удовольствию.

Постучав в дверь тетушки и узнав о ее нездоровье, он прогулялся по городку и вернулся к завтраку. Завтрак был уже позади, но он все еще пил кофе за маленьким столиком в саду; чашку ему подал один из официантов, смахивающий на атташе. Наконец он допил кофе и закурил сигарету.

Вскоре по дорожке подошел мальчик лет девяти-десяти. Ребенок, тщедушный для своих лет, имел не по-детски серьезное выражение лица, бледную кожу и острые черты. Одет он был в бриджи и красные чулки, обтягивавшие худенькие ножки-спички; на шее пламенел яркий красный галстук. В руке он сжимал длинный альпеншток и его острым наконечником тыкал во все подряд: в клумбы, в садовые скамейки, в шлейфы дамских платьев. Поравнявшись с Уинтерборном, он остановился и уставился на него парой блестящих, проницательных глазенок.

— Дадите кусочек сахара? — спросил он резким, жестким голоском — по-детски незрелым и все же странно взрослым.

Уинтерборн взглянул на столик рядом с собой, где стоял кофейный прибор, и увидел несколько оставшихся кусков.

— Возьми один, — ответил он. — Но не думаю, что сахар полезен маленьким мальчикам.

Мальчуган подошел и деловито выбрал три куска: два спрятал в карман бриджей, а третий тут же сунул за щеку. Оперев альпеншток, словно копье, о скамейку Уинтерборна, он попытался разгрызть сахар.

— Черт, ну и твер-р-дый! — воскликнул он, забавно растягивая слово.

Уинтерборн тут же признал в нем соотечественника.

— Смотри, зубы сломаешь, — по-отечески предостерег он.

— Нечего ломать. Все выпали. Всего семь штук осталось. Мама вчера считала, а один сразу после этого выпал. Сказала, если еще хоть один вылетит — отшлепает. А я что сделаю? Это все дурацкая Европа. Тут климат такой, вот они и сыплются. В Америке не выпадали. Это из-за здешних отелей.

Уинтерборна это позабавило.

— Если ты съешь три куска сахару, мама тебя точно отшлепает, — сказал он.

— Тогда пусть конфет купит, — парировал юный собеседник. — Здесь же нормальных конфет не найдешь — американских. Американские конфеты — самые лучшие!

— А американские мальчики — самые лучшие на свете? — спросил Уинтерборн.

— Не знаю. Я американский мальчик, — ответил ребенок.

— Вот и видно, что ты из лучших! — рассмеялся Уинтерборн.

— А вы американский мужчина? — не унималось шустрое дитя. И, услышав утвердительный ответ, заявило: — Американские мужчины самые лучшие.

Собеседник поблагодарил за комплимент, а мальчик, оседлав альпеншток, стал озираться по сторонам, приступая ко второму куску сахара. Уинтерборн подумал, не был ли он сам таким в детстве, ведь его тоже привезли в Европу примерно в этом возрасте.

— А вот и сестра идет! — крикнул мальчик мгновение спустя. — Она американская девушка.

Уинтерборн посмотрел вдоль дорожки и увидел приближающуюся красавицу.

— Американские девушки — самые лучшие девушки на свете, — весело заметил он своему юному знакомцу.

— Моя сестра вовсе не лучшая! — объявил тот. — Вечно ко мне придирается.

— Полагаю, ты сам в этом виноват, а не она, — отозвался Уинтерборн.

Тем временем барышня подошла ближе. На ней было платье из белого муслина со множеством рюшей, оборок и бантами из бледных лент. Она была с непокрытой головой, но держала в руке большой зонтик с широкой вышивкой по краю; собой она была поразительно, восхитительно хороша. «До чего же они прелестны!» — подумал Уинтерборн, выпрямляясь на скамейке и готовясь встать.

Барышня остановилась возле его скамьи, у парапета, с которого открывался вид на озеро. Мальчик тем временем превратил альпеншток в шест для прыжков и вовсю скакал по гравию, поднимая изрядную пыль.

— Рэндольф, — окликнула его девушка, — что ты делаешь?

— В Альпы поднимаюсь! — ответил Рэндольф. — Вот так! — И он подпрыгнул еще раз, осыпав Уинтерборна камешками.

— Так с них спускаются, — заметил Уинтерборн.

— Он американец! — звонко выкрикнул Рэндольф.

Девушка не обратила никакого внимания на это объявление и строго посмотрела на брата:

— Уж лучше бы ты вел себя тихо.

Уинтерборну показалось, что их вроде как представили друг другу. Он поднялся, бросил сигарету и не спеша подошел к девушке:

— Мы с этим молодым человеком только что познакомились, — произнес он со всей возможной учтивостью.

В Женеве, как он прекрасно знал, молодому человеку не подобало заговаривать с незамужней девушкой без особых на то оснований; но здесь, в Веве, при таких идеальных обстоятельствах — когда прелестная соотечественница сама останавливается рядом в саду, — почему бы и нет? Впрочем, красавица, выслушав его слова, лишь бегло взглянула на него, а затем повернулась к парапету и стала смотреть на озеро и горы на противоположном берегу. Уинтерборн засомневался, не зашел ли слишком далеко, но решил, что лучше продолжить разговор, чем отступить. Пока он подбирал слова, девушка снова обратилась к брату:

— Хотела бы я знать, где ты взял эту палку.

— Купил, — отрезал Рэндольф.

— Не хочешь же ты сказать, что потащишь ее в Италию?

— Именно, я возьму ее в Италию! — заявил мальчик.

Девушка окинула взглядом перед платья, поправила пару лент и вновь устремила взор вдаль:

— Что ж, по-моему, лучше бы ты ее где-нибудь оставил.

— Вы собираетесь в Италию? — с глубоким почтением поинтересовался Уинтерборн.

Барышня снова взглянула на него:

— Да, сэр, — ответила она и замолчала.

— Вы… э-э… поедете через Симплонский перевал? — продолжил он, чувствуя легкую неловкость.

— Не знаю, — сказала она. — Наверное, через какие-то горы. Рэндольф, через какую гору мы поедем?

— Куда поедем? — переспросил ребенок.

— В Италию, — пояснил Уинтерборн.

— Не знаю, — буркнул Рэндольф. — Я вообще не хочу в Италию. Я хочу в Америку.

— О, Италия прекрасна! — возразил молодой человек.

— А там можно купить конфет? — громко поинтересовался Рэндольф.

— Надеюсь, что нет, — отозвалась сестра. — По-моему, ты уже достаточно их съел, и мама считает так же.

— Да я их вечность не ел — целых сто недель! — кричал мальчик, продолжая скакать.

Девушка снова оправила оборки и ленты, а Уинтерборн рискнул сделать замечание о красоте открывающегося вида. Смущение его прошло: он понял, что сама она ни капли не смущена. Ее очаровательный цвет лица ничуть не изменился; она явно не была ни оскорблена, ни польщена. Если она и смотрела в сторону, когда он обращался к ней, делая вид, будто не слишком внимательно слушает, то лишь по привычке, из природной манеры держаться. И все же, по мере того как он продолжал говорить и указывать на разные достопримечательности, о которых она, похоже, не имела ни малейшего понятия, ее взгляды становились все более открытыми и долгими. И тогда он заметил, что этот взгляд был совершенно прямым и бесхитростным. Однако его нельзя было назвать дерзким или нескромным: глаза девушки лучились поразительной честностью и свежестью.

Это были чудесные глаза; да и вообще Уинтерборн давно не встречал столь прелестного создания — цвет лица, носик, ушки, зубы — все было безупречно. Он был тонким ценителем женской красоты, любил наблюдать ее и разбирать в деталях, и по поводу лица этой юной особы сделал для себя несколько выводов. Оно вовсе не было пресным, но и не отличалось особой выразительностью; при всей своей нежности ему, по снисходительному мнению Уинтерборна, недоставало некоторой законченности, утонченной огранки. Он допускал, что сестрица мастера Рэндольфа вполне способна быть кокеткой; он не сомневался, что у нее есть характер; но в ее ярком, милом, простодушном личике не было ни капли насмешливости или иронии.

Вскоре стало ясно, что она весьма расположена к беседе. Она сообщила, что они с матерью и Рэндольфом собираются провести зиму в Риме. Спросила, «настоящий» ли он американец — сама она ни за что бы не догадалась: он казался скорее немцем (это было сказано после некоторого колебания), особенно когда говорил. Уинтерборн со смехом ответил, что встречал немцев, говорящих как американцы, но американца, говорящего по-немецки с акцентом соотечественников, припомнить не может. Затем он предложил ей присесть на скамью, которую только что оставил. Она ответила, что предпочитает стоять и ходить, однако тут же села. Она рассказала, что родом из штата Нью-Йорк — «если вы вообще знаете, где это». Уинтерборн узнал о ней еще больше, поймав ее шустрого братца и заставив его постоять рядом пару минут.