Генри Джеймс – Дейзи Миллер (страница 1)
Генри Джеймс
Дейзи Миллер
Предисловие автора к Нью-Йоркскому изданию (1907)
Дело происходило в Риме осенью 1877 года; одна моя приятельница, жившая тогда там, но ныне обосновавшаяся на американском Юге, куда менее обремененном зовом прошлого и воспоминаниями, как-то упомянула — а ведь вполне могла бы и умолчать, — об одной простодушной и неискушенной американской даме, зимовавшей в Риме годом ранее. Молоденькая дочь этой дамы, дитя природы и свободы, кочуя с нею из отеля в отель, с чистейшей совестью «подобрала» по дороге привлекательного римлянина весьма смутного происхождения, искренне изумленного своей удачей; и тем не менее парочка (насколько это для них было возможно) совершенно невинно и безмятежно показывалась на людях и знакомилась с окружающими — по крайней мере, до тех пор, пока не последовало некое легкое светское препятствие, некий досадный эпизод, не отличавшийся особой важностью или достоинством, о котором я уже позабыл.
Кроме этого рассказа, я никогда ничего не слышал о тех любезных, но ничем более не примечательных дамах — мне, кажется, даже не назвали их имен, — а сам их случай послужил лишь иллюстрацией к избитому нравоучению; и, должно быть, именно отсутствие у них какой-либо выпуклости и оставило простор для той неизменной карандашной пометки, что в подобных обстоятельствах неукоснительно гласит:
Результатом того, что несколько месяцев спустя я осознал смысл своей карандашной пометки, стала короткая хроника «Дейзи Миллер», которую я написал в Лондоне следующей весной и затем отослал — помнится, без каких-либо предварительных условий — редактору журнала, издававшегося в Филадельфии и до того времени, казалось, благосклонно оценивавшего мои сочинения.
Сей джентльмен, однако (историк с известным именем), незамедлительно вернул мне послание, причем при таком полном отсутствии комментариев, которое показалось мне тогда довольно зловещим и, учитывая обстоятельства, безусловно требующим хоть каких-то объяснений; пока один друг, к которому я обратился за советом и дал прочесть рукопись, не объявил, что в глазах филадельфийского критика эта вещь могла сойти лишь за «оскорбление американских девушек».
Это и впрямь был свет, причем ослепительной силы; хотя вскоре мне суждено было извлечь из этого дела еще один полезный вывод. К пороку скандальности это небольшое сочинение добавляло еще и то, что по самой своей сути и по преимуществу оно являлось
И если впоследствии мне суждено было почти блаженно убаюкивать себя мыслью о том, что Дейзи, по крайней мере из всех моих творений, приблизилась к «успеху» — например, к такому успеху после своего явления на свет, как немедленная пиратская перепечатка в Бостоне (сладкая дань, которой я прежде не удостаивался и которой мне больше никогда не суждено было изведать), — ирония судьбы все же заявила о своих правах в том обстоятельстве (и я долго не мог отделаться от этого ощущения), что совершенно особое осуждение подстерегало первое появление на свет этого, в конечном счете самого процветающего, порождения моей фантазии.
Так или иначе, столь двояко дискредитированное дитя без долгих проволочек встретило благосклонность в глазах моего замечательного друга, покойного Лесли Стивена, и было опубликовано в двух номерах журнала
В той публикации и в последующих повесть определялась как «этюд» (
В любом случае я опускаю здесь этот добавленный подзаголовок — ввиду простой истины, которая должна была быть очевидна мне с самого начала: моя маленькая экспозиция выдержана вовсе не в критических, но в высшей степени чрезмерно и расточительно поэтических тонах.
Мне вспоминается, как много времени спустя мне довелось в связи с этим поразмышлять о прихотливой игре круговорота времени. Дело было снова в Италии — в Венеции, в драгоценном для меня обществе интересной приятельницы, ныне покойной, с которой мы сидели в гондоле на Гранд-канале у оживленной пристани одного из отелей. Немалых размеров терраса была расположена так, что служила заметной сценой для демонстративного поведения двух молоденьких девиц — уж они-то, несомненно, были детьми природы и свободы, — чье злоупотребление этими благами на глазах у всей публики и перед нашим собственным взором, когда мы сидели в гондоле, вызвало у второго нашего спутника, делившего с нами прогулку, замечание, что перед нами во всей красе предстали две подлинные Дейзи Миллер.
И тут-то в незамедлительном протесте моей очаровательной хозяйки круговорот времени, как я его назвал, тотчас же и явил себя:
«Как вы можете уподоблять этих созданий образу, единственная вина которого состоит лишь в том, что он трогательно преобразил столь жалкий тип и благодаря поэтическому вымыслу не только сбил с толку наше суждение о нем, но и сделал всякий суд над ним совершенно невозможным?»
С этими словами благородная дама и превосходный критик обратилась к самому автору:
«Вы прекрасно знаете, что приданным вами поворотом вы совершенно исказили то, что изначально держали в уме, — то, что вам до пресыщения доводилось „наблюдать“; ваше прелестное извращение предмета или ваша бессовестная мистификация наших чувств делают ему право же слишком много чести — и все же, поскольку все очаровательное или трогательное всегда в известной мере оправдывает само себя, мы до некоторой степени прощаем и понимаем вас. Но зачем тратить романтический дар попусту? Есть случаи — и их слишком много, — когда вы повторяли это снова; когда, побуждаемый духом наблюдения, поначалу, без сомнения, вполне искренним, и в то время как отмеренная и прочувствованная правда буквально дергала вас за рукав, вы уступали своему неизлечимому пристрастию к изяществу — тому свойству вашей натуры, которое столь неудержимо влечет вас к форме, красивости и пафосу, не говоря уже о подчас неуместном шутовстве. Быть может, у вас в конце концов просто слишком много воображения? Эти ужасные молодые особы, кривляющиеся у входа в отель, и есть настоящие Дейзи Миллер, какими они были на самом деле; тогда как ваша героиня в повести — к вящему сожалению — по силе своего чистосердечия, по самой сути своего простодушия попросту не могла бы существовать вовсе».
Мой ответ на все это изобиловал, разумеется, куда большим числом заверений и признаний, чем я могу или должен воспроизводить здесь; главное же из них неизбежно сводилось к тому, что мой мнимо типический маленький персонаж был, разумеется, чистой поэзией и никогда ничем иным не являлся — ибо именно к этому благотворное воображение, даже в самой малой дозе, неизменно и устремляется. Что же касается изначальной грубости и прямолинейности читательского восприятия, то это, осмелюсь сказать, добавленное мною соображение, было уже иным вопросом — впрочем, вопросом, который к тому времени и вовсе утратил всякое значение.
Часть I
В маленьком швейцарском городке Веве есть один на редкость уютный отель. Впрочем, отелей там великое множество, ведь обслуживание туристов — главное занятие этого городка, расположенного, как помнят многие путешественники, на берегу удивительно синего озера, побывать на котором считает своим долгом каждый приезжий. Вдоль берега тянется сплошная череда подобных заведений любого разряда — от новейшего «гранд-отеля» с белоснежным фасадом, сотней балконов и дюжиной флагов на крыше до скромного старинного швейцарского пансиона с выведенным готическими буквами названием на розовой или желтой стене и неуклюжей беседкой в углу сада. Однако один из отелей Веве пользуется особой, едва ли не классической известностью: от выскочек-соседей его отличает благородный дух роскоши и основательности.
В июне здесь собирается особенно много американцев; можно даже сказать, что в эту пору Веве приобретает черты американского курорта. Здешние картины и звуки вызывают в памяти образы Ньюпорта и Саратоги. То и дело мелькают нарядные барышни, шуршат муслиновые оборки, по утрам гремит танцевальная музыка, и отовсюду доносятся звонкие голоса. Подобное впечатление возникает в превосходной гостинице «Три короны», и воображение легко переносит вас в «Оушен-хаус» или «Конгресс-холл». Но в «Трех коронах», надо признать, немало и того, что совершенно не вяжется с этой картиной: безупречные немецкие официанты, похожие на секретарей посольств; русские княгини, отдыхающие в саду; маленькие польские мальчики, чинно гуляющие за руку с гувернерами; залитая солнцем вершина Дан-дю-Миди и живописные башни Шильонского замка.