Генри Брукс Адамс – Мон-Сен-Мишель и Шартр (страница 11)

С тобой я покорил большие земли. Наш Карл пышнобородый – их владетель. Он ими правит с пользою и честью».

Эта «цепочка» проникнута духом XI века еще больше остальных, но она обращена скорее к сердцу монаха, а не воина. Для воина меч сам по себе был религией, а реликвии были его дополнительными украшениями или средствами придания мощи. А священнику перечень реликвий говорит больше, чем алмаз «Регент», вделанный в эфес меча, и «Кохинор» на его ножнах. Даже для нас он может представлять интерес, если знать подоплеку. Роланд отправился паломничать в Святую землю. Он сделал остановку в Риме и приобрел дружбу апостола Петра, о чем свидетельствует зуб; он проехал через Константинополь и заручился помощью святого Василия; он добрался до Иерусалима и снискал милость Богородицы; он вернулся домой во Францию и получил поддержку своего «сеньора», святого Дионисия; ибо Роланд, как и Гуго Капет, был вассалом святого Дионисия и французом до мозга костей. Франция для него сводилась к Сен-Дени[34], в крайнем случае к Иль-де-Франсу, но Анжу и даже Мэн уже не входили в нее. Вот страны, которые он завоевал с помощью Дюрандаля:

С тобой я покорил Анжу с Бретанью, С тобою Мэн и Пуату я занял; С тобой громил я вольный край нормандский; С тобой смирил Прованс, и Аквитанью…

Все эти земли он занял для императора Карла Великого с помощью своего духовного повелителя или сеньора – святого Дионисия; но монахи знали, что он не смог бы совершить таких деяний без помощи апостола Петра, святого Василия и Марии, Пресвятой Девы, – реликвии всех их, вставленные в рукоять меча, были для него дороже любого королевского выкупа. До сего дня Покров Богородицы – главное сокровище Шартрского собора. Любая из реликвий, принадлежавших Роланду, прославила бы какой угодно храм в Европе, и все монахи были осведомлены об их ценности и могуществе куда лучше, чем о значении завоеваний Роланда.

Но и религия была воинственной – во всяком случае, для сражающегося Архангела и Одо из Байё. Реликвии служили мечу, но меч не служил реликвиям. По мере приближения смерти главного героя песнь еще больше пропитывается военным духом:

Почуял граф – приходит смерть ему. Холодный пот струится по челу. Идет он под тенистую сосну, Ложится на зеленую траву, Свой меч и рог кладет себе на грудь. К Испании лицо он повернул, Чтоб было видно Карлу-королю, Когда он с войском снова будет тут, Что граф погиб, но победил в бою.

Вплоть до этого места включительно не встречается ни единой мысли, ни единого слова, которые не касались бы поля боя. Каждый слог проникнут – с детским упорством – одной и той же идеей: «Что граф погиб, но победил в бою».

И лишь после этого певец позволяет Церкви вступить – отчасти – в свои права:

Почуял граф, что кончен век его. К Испании он обратил лицо, Ударил в грудь себя одной рукой: «Да ниспошлет прощение мне Бог, Мне, кто грешил и в малом и в большом Со дня, когда я был на свет рожден, По этот, для меня последний, бой». Граф правую перчатку ввысь вознес, Шлет ангелов за ним с небес Господь. Аой! Граф под сосною на холме лежит. К Испании лицо он обратил, Стал вспоминать о подвигах своих, О землях, что когда-то покорил, О милой Франции и о родных, О Карле, ибо тот его вскормил. Он плачет – слезы удержать нет сил, Но помнит о спасении души, Вновь просит отпустить ему грехи: «Царю небес, от века чуждый лжи, Кто Лазаря из мертвых воскресил, Кем был от львов избавлен Даниил, Помилуй мою душу и спаси, Прости мне прегрешения мои». Он правую перчатку поднял ввысь. Приял ее архангел Гавриил. Граф головою на плечо поник И, руки на груди сложив, почил. К нему слетели с неба херувим, И на водах спаситель Михаил, И Гавриил-архангел в помощь им. В Рай душу графа понесли они.

В наш век люди более или менее глухи к поэзии, так же как они слепы к цветам и линиям, и, кроме того, не имеют вкуса к войне, благочестию, вину и женщинам. Ни один человек из ста не способен почувствовать то, что чувствовали мужчины XI века, слыша эти строфы «Песни», и не надо стараться – но, при всей невозможности почувствовать, постараемся хотя бы понять ее смысл. Стихи простодушны, как тогдашнее общество. Бог Отец – феодальный сеньор, воскресивший Лазаря, своего барона или вассала, и спасший Даниила в доказательство своего могущества и своей привязанности; сеньор, который никогда не лжет и не изменяет своему слову. Как феодальный сеньор, Бог включает в себя Троицу и, что еще важнее, то включает, то не включает Деву Марию, не упоминаемую в молитве «Отче наш». Этому сеньору умирающий Роланд и вручил (puroffrit) свою правую перчатку. Смерть была оммажем, принесением клятвы верности. Бог послал архангела Гавриила, чтобы тот выслушал клятву и принял перчатку. Герцогу Вильгельму и его баронам всё это казалось совершенно естественным и правильным. Бог для них выглядел таким же близким, как Карл Великий.

Каким бы правильным ни был закон, религия в глазах монахов, даже в те времена, требовала профессионального подхода. Жизнь Роланда не была образцовой. Автору «Песни» было нелегко признавать, что несчастье под Ронсевалем произошло из-за упрямства и горячности Роланда. Умирая, Роланд ни разу не обратился мыслями к своим прегрешениям, не раскаялся в своих честолюбивых помыслах и не произнес имени Альды – своей невесты. Он упорно вспоминал лишь о войнах, в которых участвовал, о покоренных им землях, о своем потомстве, о своем земном сеньоре Карле Великом, о «милой Франции». И при этом совершенно забыл о Христе, не намекнув на него ни словом. Ибо для поэта всё это было делом Церкви; воину же должны быть присущи лишь отвага, верность и искусство обращаться с оружием.

Эти подробности интересны нам не потому, что мы стремимся отыскать историческую правду или местный колорит, – они важны с точки зрения искусства. Простодушию мысли соответствует простота стиха. Слова и мысли равно односложны. Ничто не может сравниться с этим. Посмотрите, слова журчат, как лесной ручей:

Почуял граф, что кончен век его.

Попробуйте изложить то же самое современным французским языком – и вы увидите, что получится. Слова останутся теми же самыми, но поэзия уйдет. Полутысячелетием позднее даже английские критики настолько утратили всякое понятие о воинственной поэзии, что, по их собственному признанию, приходят в шок от односложных слов Мильтона:

Whereat he inly raged, and, as they talked, Smote him into the midriff with a stone That beat out life Беседуя, ударил камнем в грудь Соперника. Смертельно побледнев, Пастух упал…[35]

Действительно, язык Мильтона – относительно архаический, библейский, это пуританская наигранность; но «Песнь», звучавшая в трапезной, была отражением, откликом, эхом аркады аббатской церкви, нависавшими над сидящими. Поэма строится, как здание. Свойства архитектуры переносятся в песнь: та же прямота, простота, неосознанность, та же страстность в достижении цели, более того – тот же материал, гранит, из которого выделана молитва:

Помилуй мою душу и спаси,