Генри Брукс Адамс – Мон-Сен-Мишель и Шартр (страница 10)
Всё сказанное выше служит лишь одной цели – связать «Песнь» с архитектурой Горы посредством герцога Вильгельма и его бретонской кампании 1058 года. Поэма и церковь находятся в сродстве: они нераздельны и объясняют друг друга. Их сближает воинственность, присущая XI веку. Круглые арки мужественны. «Песнь» тоже мужественна, до такой степени, что единственная христианская женщина, упоминаемая в ней, – это Альда, сестра Оливье и невеста Роланда, которой посвящена одна строфа в конце, очень напоминающая позднейшую вставку. После Первого крестового похода не появилось ни одной другой поэмы, настолько же проникнутой духом доблести, в которой при этом не было бы ни одной героини. Даже Данте не замахнулся на такое.
Итак, считается, что герцог Вильгельм со своими людьми сел обедать в старой трапезной, – дело происходило в 1058 году, когда в церкви выросли столпы средокрестия. Хозяином был тогдашний аббат Ральф де Бомон; Вильгельм сидел рядом с ним на помосте; возле герцога расположился Гарольд – ему оказали «a grant enor»[32]; был здесь и брат герцога Одо, епископ Байё, вместе с другими главнейшими вассалами; жонглер Тайлефер поместился бок о бок с герцогом. Комната была полна солдат и монахов, но все одинаково горели желанием послушать, как поет Тайлефер. После обеда Тайлефер, по кивку герцога, начал:
Это первые строки «Песни», и каждый слушал их как пророчество, понимая, что они имеют к нему самое непосредственное отношение. Менее чем десять лет спустя Вильгельму предстояло решиться в Англии на то же, на что Карл Великий решился в Испании. Все его мысли были заняты тем, как добиться цели; Гарольд был еще более задумчив, тревожась за свое положение. Ему пришлось поклясться, что он поддержит притязания Вильгельма на английский престол, но он всё еще пребывал в нерешительности, а Вильгельм знал его слишком хорошо, чтобы положиться на эту клятву. Тайлефер дошел до той части, где действует Ганелон – законченный предатель, какие встречались в любом средневековом обществе. У каждого феодального правителя был свой Ганелон. Окружение герцога Вильгельма кишело ими. Возможно, он чувствовал, что эту роль сыграет Гарольд, но, если бы тот решил стать Роландом, герцог Вильгельм мог бы предсказать, что его собственный брат, епископ Одо, разграбив пол-Англии, превратится в столь опасного Ганелона, что его придется держать в заключении до конца жизни. Когда Тайлефер перешел к картинам сражений, никому не потребовалось напрягать воображение, чтобы представить их. Это были картины вчерашнего дня и дня завтрашнего. Что до Карла Великого или его преемника, то он всё еще находился в Эксе, а мавры – в Испании. Архиепископ Турпин, известный также как Тильпин, из Реймса орудовал мечом и булавой в Испании, а епископ Одо из Байё, как современный генерал, отдавал распоряжения своим людям в Гастингсе через посредство штаба, но оба одинаково свободно чувствовали себя на поле боя. Каждая строфа песни буквально отражала жизнь Горы. Битва при Гастингсе состоялась в День Архангела. То, что случилось с Роландом при Ронсевале, повторилось с Гарольдом при Гастингсе, и Гарольд, умирая подобно Роланду, видел, как отдает богу душу его брат Гирт, подобно Оливье. Даже Тайлеферу предстояло стать персонажем его собственной песни, и притом видным. Рано или поздно всех ждала смерть, достойная и простая, по обычаю XI века. Сам герцог Вильгельм двадцатью годами позднее встретил ужасную кончину при Манте, и если бы епископ Одо не пал в том бою, то погиб бы, как настоящий герой XI века, в Первом крестовом походе или где-нибудь еще. Рано или поздно все собравшиеся бы окончили свои дни на поле сражения, или в тюрьме, или в Крестовом походе; монахи выслушали бы исповедь каждого, а потом молились бы за него.
Мон-Сен-Мишель: рыцарский зал
Затем Тайлефер, несомненно, запел о том, как умирали герои поэмы. До сего дня любой французский школьник знает эти стихи наизусть, даже если ему незнакомы никакие другие. В XI столетии они отдавались в душе каждого европейского воина, чьей школой было поле битвы, а уроками – рукопашные поединки. Ни один современный певец не имеет такой власти над своей аудиторией, какую имел Тайлефер над этими людьми, актерами и слушателями одновременно. В ронсевальской схватке Оливье, поверженный неисчислимым множеством сарацин, наконец попросил о помощи:
Конечно, мы не можем до конца понять значение этой строфы. Мы не знаем, как она пелась и даже как произносилась. Ассонансы недоступны нам; «laisse» – цепочка строк или ассонансов с заключительным рефреном «Аой!» – давно исчезла из стихов и песен. Смысл так же прост и ясен, как в «Балладе об охоте в холмах Чевиот» (Ballad of Chevy Chase), но нужно сделать усилие и представить себе голос, жесты, мимику. Несомненно, Тайлефер по-актерски изображал каждую сцену: Оливье обращается с громким возгласом, и голос Тайлефера повышался; Роланд «кротко» задает вопрос, и песня, льющаяся из уст певца, становилась мягкой, кроткой; а когда два друга по-рыцарски куртуазно и по-солдатски достойно кланяются друг другу, готовясь встретить смерть, Тайлефер, по всей видимости, повторял их движения, не прекращая петь. Стихи дают возможность для полноценной актерской игры. Слыша зов о помощи, исходящий от Оливье, Роланд скачет к нему и при виде ужасов, которые творятся на поле боя, ненадолго теряет сознание:
Не стоит перекладывать это стихами на английский и даже на современный французский, но каждый, кто даст себе труд уловить размер и запомнит, что каждая строка в «цепочке» заканчивается одним и тем же гласным звуком, независимо от произношения концевых согласных, – aimer, parler, cler, mortel, damnede, mel, deu, suef, nasel, – сможет прочувствовать эти стихи так, словно имеет дело с греческим гекзаметром. Он ощутит простую силу слов и действий, так же как ощущает Гомера. Это большой стиль, стиль XI века. Нет ни одного напрасного слога, и при выборе слогов предпочтение всегда отдается самому сильному. Даже чувство выражается короткими односложными словами.
У Тайлефера был текст с таким потенциалом для драматических эффектов, какого никогда не имели французская комедия или большая опера; даже байрёйтские действа в сравнении с ним выглядят тусклыми и немощными. Бароны герцога Вильгельма, вероятно, жадно ловили слова и жесты Тайлефера, так, словно прямо в эти минуты рубились в схватке, нанося удары по золотым шлемам, украшенным драгоценными камнями. Битвы были их прошлым и будущим. По мере приближения к развязке они видели всё это как наяву; не исключено, что они видели это наяву приблизительно каждый год, с тех пор как впервые взяли в руки меч. Тайлефер пел о смерти Оливье, архиепископа Турпина и других баронов из замыкающего отряда, кроме Роланда, которого сарацины бросили умирать, едва заслышав рога приближающегося к ним войска Карла. Роланд приходит в сознание, поняв, что один из сарацин хочет украсть у него меч Дюрандаль. Он насмерть сражает язычника, подув в свой рог из слоновой кости – олифант; затем, чувствуя близость кончины, начинает готовиться к ней. Первым делом он думает о своем мече Дюрандале, который нельзя было оставлять неверным. Следует поразительный тройной повтор, придающий стиху прочность и тяжеловесность, словно перед нами – крепкая постройка; Роланд трижды пытается сломать меч, и каждая попытка сопровождается стенанием – plaint. Он три раза ударяет мечом о каменную глыбу, но меч неизменно отскакивает, оставаясь целым. На третий раз