Генри Брукс Адамс – Мон-Сен-Мишель и Шартр (страница 1)
Генри Адамс
Мон-Сен-Мишель и Шартр
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026
Контрфорс и динамо-машина
В 1895 году 57-летний американский джентльмен отправил из французского города Тура письмо замужней даме, с которой уже много лет был связан узами тесной дружбы, вопреки его надеждам, не переросшей во что-то большее. Он рассказывал ей об огромном храме, посвященном святому Гациану.
Последний из соборов XIII века был задуман так, чтобы объединить все искусства и науки на службе Господу. Это была Чикагская всемирная ярмарка, но только во имя Бога. Собор явил все достижения архитектуры, служил музеем живописи, витражей, резьбы по камню и дереву, вокальной и инструментальной музыки, вышивки, ювелирной работы с металлами и драгоценными камнями, шпалерного ткачества и всех мыслимых искусств – в одном здании. <..> Даже его слабости велики, как в Бовэ и Ле-Мане <..> поскольку человек возвысился в них над собой[1].
Джентльмена, который так интересовался готикой и колесил тогда по Франции от собора к собору, звали Генри Адамс. Его маршрут был продиктован не только стремлением увидеть больше средневековых памятников, но и замыслом работы, для которой он собирал материалы. В 1904 году Адамс выпустил ограниченным тиражом 350-страничную книжку под заголовком «Мон-Сен-Мишель и Шартр». Она исходно предназначалась только для его семьи и близких. Лишь в 1913 году этот очерк по истории средневековой архитектуры, литературы и мысли был доработан и опубликован вновь – теперь для града и мира. Сравнение собора как синтеза всех искусств и ремесел с Выставкой всемирных достижений (от картин до динамо-машин), которая в 1893 году открылась в Чикаго, для него было вполне органично. Адамс был заворожен научными прорывами и техническими новациями своего стремительного века, но в то же время поставил ему мрачный диагноз: человечество движется к упадку, а эпоха порыва и целостности осталась далеко в прошлом – в Средневековье.
Жанр «Мон-Сен-Мишеля и Шартра» трудно определить. Это, конечно, не историческая монография (хотя, чтобы ее написать, требовалась немалая эрудиция и долгая работа с источниками), не путеводитель (хотя Адамс именует своего читателя «туристом» и долго ведет его от региона к региону, от одного памятника к следующему) и не путевые заметки (притом что текст вобрал в себя впечатления от путешествий Адамса по Франции и его интонация очень личная). Книга написана емкой афористичной прозой, но по движению мысли и страстной манере порой напоминает поэму.
В предисловии Адамс объясняет, что «нижеследующие страницы написаны для моих племянниц или для тех, кто согласен временно стать племянницей „хотя бы и в мечтах“». Речь о его юных родственницах (необязательно племянницах в прямом смысле слова) и молодых дамах, которые иногда составляли ему компанию. Во время поездок по памятникам Франции он задумал написать очерк, предназначенный для тех, кто сам никогда не видел столь любимых им соборов и аббатств и, вероятно, никогда не сможет до них дотянуться. Адамс иронично рисует портрет своей идеальной спутницы и читательницы.
Помня об условиях для путешествующих по Франции, где гостиницам в отдаленных местах недостает простора и роскоши, давайте считать, что племянница только одна. Другие могут присоединиться к ней, но дяде вполне достаточно для беседы одной, да к тому же она будет слушать куда внимательнее, чем две. А еще единственная племянница скорее, чем две, возьмет с собой фотоаппарат «Кодак» и станет заниматься им, ведь у нее нет других предметов интереса, кроме дяди, а временами ее не будут интересовать ни дядя, ни сама поездка[2].
Упоминание фотоаппарата тут крайне важно. Мы на рубеже XIX–XX веков. Теперь состоятельный путешественник и тем более исследователь, увлеченный архитектурой, возит с собой камеру, которая позволяет ему создать собственный архив запечатленных воспоминаний и материалов для сравнительного изучения порталов, шпилей или апсид.
Генри Адамс (1838–1918) был отпрыском влиятельной американской династии, чей политический век уже клонился к закату. Его прадед Джон Адамс – один из отцов-основателей и второй президент США (1797–1801), дед Джон Куинси Адамс – шестой президент (1825–1829), а до того – посол в России и Великобритании. В своей автобиографии «Воспитание Генри Адамса» (1907), которая исходно тоже была выпущена для узкого круга родных и друзей, он вспоминал небрежную реплику, которую ему в детстве бросил садовник-ирландец: «Небось думаешь, тоже выйдешь в президенты!»[3] Ровно так он и думал, но ни президентом, ни конгрессменом, ни даже мэром не стал. Адамс никогда не баллотировался ни на какие посты и остался в американской истории в совсем иной роли – комментатора, мемуариста и историка.
Проучившись четыре года в Гарвардском университете, он поехал в Берлин изучать гражданское право. Эта задумка не увенчалась успехом (хватило того, что он недостаточно знал немецкий), но он немало попутешествовал по Европе: Германии, Бельгии, Голландии, Италии и Франции. Особое впечатление на него в 1860 году произвела церковь Санта-Мария ин Арачели в Риме. Сидя на ее ступенях, он читал в путеводителе о том, как в 1764-м английский историк Эдуард Гиббон, гуляя неподалеку по Капитолийскому холму, задумал написать книгу, которая стала одним из самых влиятельных исторических текстов Нового времени, – «Историю упадка и падения Римской империи». По убеждению Адамса, ни усилия Гиббона, ни разыскания множества других авторов после него так и не смогли исчерпывающе объяснить, что привело к крушению Вечного города и его мира. Для пожилого американского интеллектуала, который в начале XX века вспоминал молодость, этот вопрос не звучал умозрительно. Он тоже размышлял о надвигающемся закате цивилизации, только вместо слова «Рим» его сознание подставляло другое – «Америка»[4].
Вернувшись из Европы на родину, Адамс стал секретарем своего отца – Чарльза Фрэнсиса Адамса, конгрессмена, которого Авраам Линкольн незадолго до начала Гражданской войны отправил послом в Лондон. Оттуда младший Адамс посылал статьи в «Нью-Йорк таймс». Журналистика стала одной из его профессий, а знакомства, которые он завязал в Англии, много определили в его судьбе. В 1870 году он снова вернулся на остров и остановился у друга Чарльза Милнса Гаскелла. Этому состоятельному джентльмену, помимо прочего, принадлежали руины Венлока – одного из английских приоратов Клюнийского ордена. Бывший корпус для больных и резиденция приора были превращены в комфортабельный особняк. В этом идеально средневековом месте Адамс получил письмо от президента Гарвардского университета Чарльза Элиота. Тот неожиданно предложил ему ставку профессора средневековой истории.
К этому времени Адамс повидал немало готических соборов, но никогда не занимался медиевистикой. В ответ на возражение, что Средневековье было для него закрытой книгой, Элиот ответил: «Если вы укажете мне на кого-либо, кто знает больше вас, г-н Адамс, я назначу его»[5]. Поскольку такового не нашлось, он принял предложение, но оставался на университетском посту не долго – до 1877 года, когда в возрасте 38 лет ушел в отставку. В той же автобиографии Адамс вспоминал о съедавших его сомнениях: что он может донести до студентов из пучины собственного неведения? Превратить свой курс в каталог голых фактов или перечисление старинных легенд? Можно, но зачем? Он стремился найти какую-то полезную систему.
Учить эволюционной теории? Но он ее не исповедовал и не хотел подгонять под нее факты. Рассказывать ленивым олухам занятные побасенки с тем, чтобы потом публиковать их в виде лекций, ему также не улыбалось. Еще меньше он был способен засадить студентов зубрить англосаксонскую хронику и сочинения Достопочтенного Беды. Он не видел никакой связи между своими студентами и Средневековьем, разве только через церковь, но вступать на эту почву было чрезвычайно опасно. Ему не хуже, чем любому искушенному историку, было известно, что человек, разрешивший загадку Средних веков и нашедший им место в эволюции от прошлого к настоящему, заслужил бы признание даже большее, чем Ламарк или Линней. Но историческая наука нигде не выглядела такой жалкой, нигде не признавала себя таким полным банкротом, как в том, что касалось этого периода жизни человечества. После Гиббона картина была почти скандальная. История потеряла всякий стыд. Она на сто лет отстала от экспериментальных наук. Несмотря на все свои потуги, она давала меньше, чем Вальтер Скотт и Александр Дюма…[6]
Таков диагноз, а каковы лекарства? Одно из них – семинары, совместное исследование источников.
Он сделал содержанием курса исследование законов, целью – подготовку к Юридической школе, а в качестве подопытных для своего эксперимента отобрал с полдюжины молодых людей, обладающих острым умом и желанием усердно трудиться. Курс начали с начала, то есть с первобытного человека, поскольку с него начинали в исторических книгах и, минуя салических франков, дошли до нормано-англичан. Учебников не существовало, лектор с кафедры ничего не вещал: он знал не больше своих студентов. Студенты читали всё, что хотели, а потом сравнивали результаты[7].