Генри Брукс Адамс – Мон-Сен-Мишель и Шартр (страница 4)
В эпоху «дела Дрейфуса» (1894–1906), которое раскололо многие французские семьи и подтолкнуло страну на грань гражданской войны, он допускал, что капитан еврейского происхождения действительно невиновен в измене, за которую его осудили. Однако гораздо больше его судьбы и восстановления правды Адамса волновала устойчивость Французской республики и эффективность ее армии. Ведь ей, как он был убежден, предстояло дать отпор Германской империи. В 1899 году в письме миссис Камерон он сформулировал свое кредо:
С тех пор как я повзрослел – скажем, со времени битвы при Геттисберге и взятия фортов под Новым Орлеаном [
Адамс прожил долгую жизнь. В начале XX века он был уже пожилым господином, который завороженно вглядывался в новости науки, но чувствовал себя чужим в новом мире. Одним из его укрытий стало Средневековье. В 1912 году, будучи в Европе, он приобрел билет на корабль, чтобы вернуться в Америку. Лайнер назывался «Титаник». В итоге Адамс, на свое счастье, поменял планы и решил отправиться позже. Корабль, как мы все знаем, столкнулся с айсбергом и пошел ко дну в Северной Атлантике. Почти 1500 членов экипажа и пассажиров, среди которых были и его знакомые, погибли. Через несколько дней после этой трагической новости у Адамса случился удар. Как сформулировал Ян Циолковский, «гибель судна и людей на борту потрясла сами основы мировоззрения Адамса. Для него мощь динамо-машин, стали и угля восполняла утрату веры в Марию. Однако дрейфующая ледяная скала обнажила роковую слабость упования на технический потенциал, когда она смяла обшивку корпуса якобы непотопляемого океанского лайнера. Иначе говоря, катастрофа наглядно выявила гордыню и пределы современной технологии»[23].
Следующие годы показали, на что, увы, способны всевозможные машины: от бронированных кораблей до первых танков и аэропланов. Адамс умер 27 марта 1918 года – через полгода с лишним будет подписано Компьенское перемирие и завершится Первая мировая война. За несколько лет до начала общеевропейской бойни, в которую в итоге оказалась вовлечена и Америка, он писал своему английскому другу Чарльзу Милнсу Гаскеллу: «Я вижу Францию, съежившуюся от ужаса перед громадной грозовой тучей, которая собирается в самом сердце Европы и которая неизбежно разразится – и притом в вполне обозримом будущем». Он надеялся, что Германия отложит свое нападение хотя бы на «десять лет». «Слава Деве Марии, к тому времени я уже буду на небесах – и безмерно рад, что меня не успеют огерманить, хотя и в этом я не вполне уверен»[24]. Как мы знаем, ему не удалось не дожить до Первой мировой, но он уже не увидел мир, который возник после ее окончания. Не знаю, как он отнесся бы к такому сравнению, но в XX веке судьба Европы, а вместе с ней и Америки сделала слишком резкий поворот к грозному архангелу Михаилу.
Если вы стремитесь разобраться в истории средневековой архитектуры, устройстве витражей, интеллектуальной революции XII века, культе Девы Марии, паломнических практиках или трансформациях францисканской религиозности, едва ли стоит начинать чтение с книги «Мон-Сен-Мишель и Шартр». На эти темы существует множество работ, которые и точнее, и полнее, и намного новее. Интерес этой книги в другом – в ее форме «путеводителя». Перед нами ностальгическое путешествие американского джентльмена по Франции и прошлому Европы, субъективный взгляд проницательного, часто желчного и, вероятно, во многом не слишком приятного наблюдателя, возвышенная, но местами ироничная поэма в прозе. Это книга о Средневековье, но сегодня она, пожалуй, важнее тем, что рассказывает об Адамсе и его времени.
От редактора[25]
С тех пор как я, благодаря моему другу Баррету Уэнделлу, впервые прочел книгу г-на Генри Адамса «Мон-Сен-Мишель и Шартр», я пребываю в глубоком убеждении, что этот труд, напечатанный частным образом и ревностно оберегаемый от глаз публики, должен покинуть свое укрытие, устроенное среди сокровищ библиофилов и других ценителей книги, и стать широко известным, в пользу чего говорят и его внутренние качества, и дело, которому он способен так прекрасно послужить.
Сказать, что эта книга – откровение, – значит выразиться неверно; богословие, философия, мистика, политика, учение об обществе, экономика, поэзия, изящная словесность и искусство величайшей эпохи в истории христианской цивилизации слились в ней воедино; единственный в своем роде взгляд автора дополняется живой, очень доверительной манерой повествования и изысканным стилем. Мое суждение, которое могло бы выглядеть предвзятым из-за личных интересов, поддержали многие люди на двух континентах, более знающие, чтобы высказываться по этому поводу, и способные говорить более авторитетно; ободренный этим, осенью 1912 года я был рад объявить г-ну Адамсу, что Американский институт архитекторов попросил о высокой чести – подготовить массовое издание этого труда под своей маркой. Итогом стал том, ныне доступный для широкой публики.
Надо отдать должное г-ну Адамсу: он считал это издание ненужным и нежелательным – мнение, которое не разделяет ни Американский институт архитекторов, выпустивший книгу, ни редактор. Более того, автор не имеет отношения к тому, в каком виде предстало это сочинение перед нами: неохотно дав согласие на его публикацию, он ясно указал, что не станет участвовать в столь безумной, по его словам, затее, как вынесение этой книги на суд общественности.
В этом – и только в этом – он ошибся. «Мон-Сен-Мишель и Шартр» на сегодняшний день – один из лучших примеров того, как Америка вносит ценнейший вклад в литературу и обогащает историографию Средневековья. Существует немало достойных трудов, заново открывающих для нас эту великую эпоху христианской цивилизации, религию, философию, экономику, политику и искусство тех лет, но почти во всех случаях затрагиваемый предмет рассматривается как изолированное явление, а другие особенности того времени, когда всё пребывало в теснейшем единстве, освещаются недостаточно. Гуго Сен-Викторского и Фому Аквинского невозможно понять, если не знать о том, как они связаны со святым Ансельмом, святым Бернардом, развитием католической догматики и жизнью Церкви; феодализм, Крестовые походы, цеха, коммуны оказывали влияние на религиозные перемены и становление наций; Данте, строители соборов, живописцы, ваятели, музыканты имели самое прямое отношение к философии, управлению государством, экономике и религиозному благочестию. Можно сказать, что Средние века больше, чем любая другая эпоха в человеческой истории, должны считаться временем единого процесса, состоящего из событий и людей, и это единство следует подчеркивать так же, как силы, двигавшие общество вперед.
Нет надобности упоминать о том, что г-н Адамс исповедует именно такой подход к исследованию Средневековья: он не из тех, кто изучает явления искусства в отрыве от их материальной основы. Он прекрасно сознает, что главное в средневековом искусстве, то, что отличает его от искусства предыдущих и последующих эпох, – это духовный порыв; он мог проявляться и, пожалуй, проявлялся по-разному, иногда случайным образом, но то, что делает Шартрский собор с его витражами, скульптуры Реймса, «Dies Irae», «Окассен и Николетт», «Песнь о Роланде», артуровские легенды великими и неповторимыми, – это не формальное совершенство или верность непреложным канонам, свойственные большому искусству: это особый духовный порыв, который наложил отпечаток на всё то время, энергичный, всепроникающий, двигавший общество вперед, создавший законченную цивилизацию и проявлявшийся тысячью различных способов.
Но, возможно, еще в большей мере, чем осознание удивительного единства средневековой цивилизации, замечательна способность г-на Адамса погружаться в далекое прошлое, мыслить и чувствовать вместе с тогдашними людьми, при помощи своего жаркого дыхания облекать плотью и одеждой мертвые кости, соединять их с отлетевшей некогда душой и возвращать к жизни, так, что читатель не только узнает об их существовании, но и буквально видит их своими глазами. И это не жалкое подобие, создаваемое посредством сомнительных алхимических процедур, не слабый отблеск прошлого, тускло сияющий на этих волшебных страницах, а настоящее погружение в ту эпоху, которое мы претерпеваем. Мы встречаемся с аббатом и его монахами, с крестоносцами и паломниками, идущими к святилищу Михаила Архангела; мы выполняем свой долг перед прекрасными французскими королевами – Бланкой Кастильской, Алиенорой Аквитанской, Марией Шампанской, – сражаясь за них, как верные слуги; мы устраиваем диспуты с Абеляром, Фомой Аквинским, Дунсом Скотом; мы участвуем в заседаниях Суда любви, поем торжественные и звучные каноны Господу, созданные в аббатстве Сен-Виктор; наконец, наши глаза открываются, и по прошествии долгих дней мы преклоняем колени перед Богородицей, оплакивающей Христа, прося ее заступиться за нас, нерадивых, но преданных ей до последнего вздоха молитвенников. Семь веков тают и улетучиваются, словно их и не было, XIII столетие оживает перед нами – нет, не так: мы живем в нем, с его восторгом и беззаботностью, юношеским задором и множеством деяний, детской простотой и открытостью, обыденным, здоровым и всепроникающим благочестием.