Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 40)
Сюрприз на юбилей
Старея, замыкался в себе, и если разговор сворачивал на любую нешахматную тему, становился похожим на ребенка, которого оттащили от песочницы. К концу жизни это приняло еще более радикальные формы: он просто не мог говорить ни о чем другом, и замечал это не только я.
На праздновании его восьмидесятилетия в Цюрихе разговорились с Робертом Хюбнером. Немецкий гроссмейстер вспоминал, что сорок лет назад, когда они играли тренировочный матч, с Виктором можно было говорить не только о шахматах. Об истории, политике, литературе, да о чем угодно. В Цюрихе же было видно, что интерес ко всему другому в нем начал угасать и даже околошахматные новости воспринимались им как-то потусторонне, даже их он пропускал мимо ушей. На званом ужине, откровенно скучая, бесстрастно выслушивал комплиментарные спичи, совсем не улыбался, и на лице его было написано: «Давайте вернемся к реальности! Поговорим лучше о новой идее 5.Nа4 в защите Грюнфельда».
Не зная, что подарить человеку, которому исполняется восемьдесят, я преподнес увеличенную и вставленную в рамку нашу с ним давнюю фотографию (Рига 1970). Вглядывался, морщил лоб. Затем спросил: «А кто это?» До сих пор не знаю, шутил ли он, но сын рассказывал, что фотография потом висела на почетном месте в его воленской квартире.
Там же в Цюрихе он преподнес мне свой сборник избранных партий
Посмертная слава его заботила, и в последние годы он разговаривал со мной как Гёте с Эккерманом. В начале нулевых годов у нас обоих были контакты с Давидом Бронштейном. Виктор уверял меня, что в самом конце Бронштейн, тщательно подчеркивая отдельные факты своей жизни, старался совсем не касаться других и говорил с ним так, будто редактировал страницы собственной биографии. Похожее чувство было и у меня, когда я общался с самим Корчным.
Пока речь подчинялась, терпеливо отвечал на мои вопросы о давних временах; как это часто бывает у стариков, он помнил далекое прошлое с большей ясностью, чем события последнего времени. Он мог во всех подробностях рассказать, кто и как играл в юношеском первенстве страны 1947 года, или положение перед последним туром в его первом полуфинале чемпионата СССР (1949), но резкость сбивалась, когда заходила речь о турнирах XXI века: было ли это на Олимпиаде в Стамбуле в 2000-м или в Дрездене в 2008-м?
Иногда честно говорил: не помню. Но в характеристиках шахматистов не делал скидок ни на возраст, ни на болезнь. Шахматы были для него выше даже такой мелочи, как смерть, и об ушедших говорил так, будто они еще живы. И дело было не в том, что некоторые некрологи он читал не без удовольствия, а в отношении к шахматам, являвшимся для него смыслом существования.
И если я спрашивал его о ком-либо, то мог быть уверенным, что Корчной не отделается ничего не значащими словами. В октябре 2007 года он был в Голландии, и у нас зашел разговор о Пауле Кересе. Виктор, с жаром:
– Я знаю, вы были недавно в Эстонии у вдовы Кереса и разговаривали с ней. Я с ней тоже разговаривал – и считаю, что она полностью индоктринирована советскими идеями. Полностью! Когда я сказал, что Керес так до конца и не стал советским человеком, она встала на дыбы: да что вы такое говорите! И обиделась даже. Сама же она – настоящий советский человек. А как она стала защищать выбор Кересом Толуша! Как будто он сам его секундантом своим выбирал! И в 1953 году, когда Толуш со своим лучшим другом Постниковым – главой делегации, кагэбэшником – был на турнире претендентов, он ведь Кереса не предупредил, что Керес со Смысловым ничью должен делать по плану советских. Белыми! Когда Керес конкурировал с ним! Толуш был сначала с Постниковым и советскими, а потом уже – с Кересом. А вдова его до сих пор не понимает, что Керес был другой, другой. Он и в поведении был другой, и в одежде, и в манерах, во всем. Даже в том, что в гостинице всегда сам заправлял свою постель, тогда как советские предоставляли это горничным – как же, мы ведь советские!
Но обычно раньше или позже переводил разговор на сегодняшний день – на новинку, примененную в недавнем турнире, или на пункты Эло: «Я давеча в Биле 13 очков рейтинга прибавил». Особенно жаловался на отсутствие приглашений: «Тимман уже который год подряд в Мальмё играет, а я вот только однажды сыграл, а потом почему-то не зовут…»
Нет сомнения, что постоянное волнение во время игры, бесконечные переезды и перелеты, нередко и трансатлантические, не шли на пользу его здоровью. Но они же подарили ему неизмеримо больше, чем несколько лишних лет, которые, возможно, выпали бы ему, если бы он вел образ жизни, обычный для людей его возраста.
Однажды я осторожно очень спросил, зачем ему понадобился какой-то опен с неважными условиями, да еще бог знает где.
– Да у меня приглашений нет! – тут же воскликнул Виктор. – Перестали приглашать в приличные турниры, а где же мне еще играть? Раньше телефон звонил не переставая, а теперь гробовая тишина…
Он не мог не понимать, конечно, что даже на второстепенные турниры его приглашали из-за громкого имени, реноме. Вздыхал: «Раньше мне аплодировали за результаты, а теперь – за мой возраст и былые заслуги…» Так было, к примеру, и в том же Драммене, – ведь публике всегда интересно посмотреть на соперников, разница в возрасте между которыми составляет шестьдесят лет: Виктор Корчной и Магнус Карлсен.
В конце начал соглашаться на турниры калибра тех, в которых играл в самом начале карьеры. Трудно сказать, что испытывал Корчной, встречаясь с шахматистами, значительно уступавшими ему в классе, но на вопрос, интересно ли ему с ними играть, отвечал: «Более того, они даже не представляют, с каким нетерпением я ожидаю встречи с ними!»
Не думаю, чтобы он лукавил. Корчной никогда не приходил на партию, чтобы отбыть ее как повинность, хотя о таком может порассказать любой профессионал. Любой. Кроме Корчного.
Когда он в третий раз выиграл чемпионат страны (1964), обогнав второго призера Бронштейна на два очка, ему милостиво разрешили сыграть в зарубежном турнире среднего уровня – мемориале Асталоша (1965). Но и там каждую партию Виктор играл как партию жизни и, набрав в итоге 14,5 из 15, опередил ближайших преследователей на 5,5 очка!
В день восьмидесятилетия перед торжественным ужином давал сеанс с часами на десяти досках. Выглядел плохо: больше обычного набрякшие мешки под глазами, один глаз почти закрыт, в руке – трость, на которую тяжело опирался, подходя к очередному столику. Помню, я спросил еще у организаторов: «Почему сеанс с часами? Трудно ведь!» Объяснили: «Пару дней назад давал обычный сеанс на тридцати досках – так шесть с половиной часов продолжался! Думаете, ему легче было?..»
Выиграл восемь партий, две проиграл. Сдаваясь в одной из них, не подал руки победителю, только пожал плечами: «You won…» – и заковылял дальше. В другой – просто стал обходить проигранную позицию стороной, позволяя швейцарскому тинейджеру самому убедиться, что ходов больше не будет.
Когда организаторы юбилея спросили, какой подарок он хотел бы получить, был краток: «Сыграть в каком-нибудь турнире». Попросили уточнить, где именно. Ответил, что ему совершенно всё равно. Так через три недели он очутился в Сан-Себастьяне. Приглашением был доволен невероятно, и когда мы говорили в очередной раз, первым делом сообщил об этом. И на вопрос «а кто играет-то там?» ответил: «Понятия не имею!»
Апрельский турнир в Сан-Себастьяне (2011) оказался совсем не сильным, но делать ходы просто так – «рукой», как Смыслов – он не умел никогда, играл с полной выкладкой, но на сей раз запротестовал не справившийся с такими перегрузками организм. Был в ванной, и вдруг всё поплыло, поплыло… Упал, повредил два ребра. Потерял сознание на некоторое время. Похоже, инсульт.
Но вот незадача: через десять дней намечен матч в Сент-Луисе с Беном Файнголдом, американским гроссмейстером далеко не первого эшелона. Едва оклемавшись, рвался в бой: «Всего-то ничего – четыре классические партии, четыре рапида и четыре блица». Позвонил:
– Не чувствуете ли странностей в разговоре?
– Да нет, вроде, не чувствую…
– Точно ничего не заметно?
– Да нет, не слышу…
– Вот и я говорю: почему бы и не поехать?
– Но ведь перелет тяжелый, да и играть потом надо, Виктор… Да и таблетки вы же до сих пор принимаете. Мысли расплываться будут, концентрация потеряется…
– А у меня мысли и в нормальном состоянии расплываются – мне восемьдесят уже! Вот я и думаю: ехать надо!
Только категорический запрет врачей заставил его отказаться от тяжелого путешествия.
Но уже летом он был снова в строю… Звоню 27 октября 2011 года, чтобы пожелать успеха в Греции, где через неделю начинается командный чемпионат Европы.
– Да, еду, действительно еду в Грецию. Кстати, а что там за турнир такой?
Огорошил вопросом, но объясняю.
– А-а-а… Понятно, понятно. А мы, знаете ли, три недели назад как переехали. Куда? Да в центр Волена, совсем недалеко. Единственная разница – квартира у нас теперь с сервисом, как это, бишь, по-русски будет? Ну, там, где старые люди живут и умирают время от времени, вот в такую мы и переехали. Да как же это будет по-русски?..