Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 39)
Он вошел в собственную старость с приоритетами, бывшими у него самого двадцатилетнего, когда всё в жизни было подчинено шахматам. И продолжал играть, играть, играть, удивляясь, что организм не справляется с уже непосильными для него нагрузками.
Рабам на галерах обрубали большой палец: грести еще можно, а вот бросать копье – уже нет. Игра в шахматы в старости напоминает этот жестокий обычай, но Виктор Корчной пытался бросать копье и с обрубленным пальцем и ужасно раздражался, когда это у него не получалось.
Шахматы были для него укрытием, домом, защищавшим и гревшим его. Теперь в этом доме протекла крыша, обвалилась штукатурка, отсырели стены, но покинуть его он не мог, потому что без этого дома – ему не было жизни.
Позвонил 28 августа 2003 года после опена в Вене, где разделил 17–23-е места, проиграв белыми в последнем туре мастеру, уступавшему ему в рейтинге почти двести пунктов. Был очень возбужден:
– Не знаю, что происходит: я начинаю играть как ребенок. Как ребенок! Вы видели последнюю партию? Да нет, что вы, я не был в цейтноте. ОН, ОН был в цейтноте, у меня было полно времени! ОН волновался и дергался, а я… Я тоже стал играть быстро, как будто я в первый раз сел за доску! Невероятно! Энергия? Энергия у меня есть, мне не хватает нервов. А может, всё из-за того, что я стал играть новые дебюты? Может, в моем возрасте не следует играть новое? Начинать играть новое в семьдесят два года! Вы знаете, если сейчас подобьют бабки, мой рейтинг опустится до 2585… У меня никогда не было такого низкого Эло! Ну при чем здесь Сампрас? Сколько ему лет? А я-то ведь уже больше полувека играю в шахматы. И вообще, почему этот ваш Сампрас объявил, что кончает играть? Мог бы еще продолжать, ну не в Уимблдоне, так в первенстве штата Огайо – или где он там живет? А меня, между прочим, еще в настоящие турниры зовут. И в Греции, где буду играть за Петербург, и в Пловдиве – за Швейцарию…
Впрочем, и выступление два месяца спустя на командном чемпионате Европы в Пловдиве не принесло облегчения. Позвонив 23 октября, снова жаловался:
– Я впадаю в детство! Да что в детство, я и в детстве так не играл. Вы не можете представить себе, насколько я был плох, очень, очень плох. С Аталиком перешел в проигранный пешечный эндшпиль… Сам, добровольно перешел… Нет, цейтнота не было, это у него был цейтнот… А как я проиграл Александрову? О Раджабове уже не говорю – я переиграл его совершенно, но потом что-то произошло и в конце проиграл на 42-м ходу… А с Шировым? Он сделал ход, позиция была примерно равная, схватился за голову и убежал, я же, как ребенок, тут же поддался и отдал фигуру. Такой трюк, знаете ли, он сделал в стиле старых мастеров. А партию, которую я выиграл у бельгийца, видели? Знаете, что он сдался в выигранной позиции? Я думал, что всю партию отлично вел, прямо как молодой, вскрыл линию «g», активность, напор, атака. Так и пребывал в эйфорическом состоянии, пока мне не сказали, что в позиции, где бельгиец сдался, я проигрывал…
Но очередной успех возвращал его, пусть и не надолго, в привычное состояние. В середине июня 2004 года победил в двухкруговом турнире, где вместе с Портишем и Белявским играли молодые венгерские гроссмейстеры. Тут же позвонил, чтобы сообщить:
– Знаете, я выиграл 26 очков Эло.
– Так что ваш коэффициент теперь 2610…
– Да, что-то в этом роде. Маловато, конечно, но хоть взгляд не корежит…
В самом конце того же года и начале следующего набрал 4,5 из 9 в норвежском Драммене (2004/05). Заметил после турнира:
– Играю 120 партий в год, каждый третий день. Эко дело, силы есть, но вот честолюбия уже не хватает…
В действительности всё было наоборот: не хватало сил, а честолюбие у него совсем не уменьшилось. Вспомнилось, как острый на язык Петросян сказал однажды: «С честолюбием Корчного я бы вечно оставался чемпионом мира». В этой шутке тоже объяснение шахматного долголетия Виктора Корчного. Но не полное объяснение. А полное заключается в том, что обручившись с шахматами еще в юношеском возрасте, он играл в них со страстью, с исступлением, и они значили для него больше, чем для кого-либо, кого я знал в мире игры. А знал я многих.
Не только из его поколения, но и из последующего не осталось никого, кто продолжал бы бороться с молодыми, напористыми, наигранными профессионалами, представителями новых, компьютерных поколений. Но и легко ему не было. Расстраивался невероятно после проигрышей, полагая, что можно что-то сделать, чтобы если и не вернуть себя в прежнее состояние, то хотя бы избавиться от непонятно откуда взявшихся просмотров и просчетов.
Сказал тогда же:
– Каждый день после проигрыша я иду на партию с целью отыграться. С решимостью победить или умереть. Изменилось ли что-то во мне за десять, двадцать, тридцать, сорок лет? Вряд ли.
Слоны в старости теряют бивни и предают их погребению. Корчной продолжал волочь свои шахматные бивни до самого конца, не желая понять, что ни талант, ни исступленная работа, ни фанатизм не возмещают того, что уничтожает время. Радости, хотя и случаются, слишком редки, а тренировки лишь отнимают крупицы энергии, необходимой для самого процесса игры. Иногда постоянные интенсивные занятия, может, и вознаграждаются сторицей, но в целом польза от них абсолютно непропорциональна затраченным времени и силам. В его случае, правда, был сильный контраргумент: а для чего еще нужны время и силы?
В старости неизбежно появляется ощущение катастрофы, чувство, что ты выброшен на обочину жизни и никому не нужен. Но, слыша такое от других, трудно смириться с этим, когда приходит твой собственный черед.
Жаловался, позвонив после того турнира в Норвегии:
– Вы видели мои партии? Почему я играю так быстро? В чем дело? Из-за опыта и интуиции, вы говорите. Да нет, другие тоже быстро играют, но чувствуют критический момент, а я вот нет. В чем здесь дело? Как это можно исправить?
23 марта 2006 года ему исполнилось семьдесят пять. Позвонил, начал поздравлять, но он прервал меня и тут же стал говорить о рапид-турнире в Израиле, где играл давеча:
– Понимаете, проиграл первые три партии – ну, думаю, всё, снова катастрофа. Хотел даже выбыть, но как-то превозмог себя и набрал в итоге плюс один!
Когда в сентябре поздравил его с победой в чемпионате мира среди сеньоров (2006), где он сыграл для разнообразия, только пожал плечами:
– Ну, это вы шутите, конечно. Я всем говорю – вот еще турнирчик выиграл… Да и вообще, я против градаций в шахматах: юные, ветераны. Да, я старше других – и что с того?..
Играя рядом с ним два сезона за клуб второй лиги командного первенства Голландии, я видел, что он вкладывал в партию всего себя, как будто речь шла о первенстве мира. А после совместного анализа с партнером, уступавшим ему в рейтинге пунктов четыреста, нередко оставался за доской один и в поисках истины еще долго потихоньку передвигал фигурки. Соперники из голландской глубинки, никогда не видевшие великого Корчного, останавливались около его доски, следя за ходом мысли маэстро, но он не обращал на них никакого внимания.
26 сентября 2009 года играли на выезде в Хенгело, у немецкой границы, и разговаривали всю дорогу. Слух его еще больше ухудшился, нужно было почти кричать, к тому же в нужное ухо, хотя и в этом случае он частенько отвечал невпопад. Согбенный, от автобуса к турнирному залу шел с трудом, останавливался… Но, сев за доску, преобразился и партию выиграл элегантно.
Я смотрел на него с восхищением: кто-то из его коллег ушел из жизни, другие навсегда оставили игру, третьи, уйдя на пенсию, что-то пописывали, вспоминали битвы, где вместе рубились они, или время от времени играли в ветеранских турнирах. И только он один сражался с Хроносом, не давая спуску никому, в том числе и себе.
Как и почти все шахматисты старшего поколения, он пользовался компьютером только как базой данных. Говорил: «Раньше, чтобы сыграть новый дебют, мне только информацию две недели нужно было собирать, а то и месяц. Теперь же хватает получаса…» Но менять методы «ручного» анализа не хотел и смириться с тем, что канули в Лету его шахматы с многочасовым, нередко многодневным анализом одной и той же позиции, с неизбежными дырами в этом анализе, не мог.
Наступившие времена, когда даже заурядная шахматная программа зорче Каиссы самой, не пришлись ему по душе:
– Я компьютер не особенно жалую. Почему? Да главным образом, за его безответственность. Я, например, жертвую ему фигуру за атаку – он: у черных выиграно. Уже через пару ходов оценивает позицию как равную, потом я делаю сильный ход – он: у белых выиграно. Потом опять у черных… Безответственность какая-то! Нет, это не по мне.
Говорилось это, правда, когда шахматные программы были довольно слабыми, но даже потом, когда работа с компьютером стала непременной составляющей подготовки любого профессионала, он так и не научился прибегать к его советам. Да и не хотел: ему не нравилось, что эти машинные анализы лишают игру «лица необщего выраженья», характерного для шахмат, в которые играл он.
Хотя безжалостные факты не мог не признать. На турнире в Амстердаме (2008) вздыхал:
– Молодые уничтожают меня уже в начале партии. Я ведь компьютером, как они, пользоваться не умею. И если молодой человек превосходит меня в дебюте, в миттельшпиле исход партии становится ясным, и мне нечего этому противопоставить.