Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 37)

В Вейк-ан-Зее (1987) играли мы оба. У меня – отложенная с Львом Гутманом. Позиция – хуже, доигрывание, как это было принято тогда, – утром следующего дня. В пустом зале Корчной внимательно следит за ходом нашей, единственной партии. Когда она закончилась вничью, подошел ко мне:

– Вы хорошо защищались.

И в ответ на мой вопросительный взгляд:

– Видите ли, Гутман попросил вчера вечером посмотреть позицию, и мы анализировали ее несколько часов. Если бы вы первым подошли, то я анализировал бы с вами.

Не то чтобы оправдываясь, а просто констатируя факт… Через несколько дней подошел за завтраком в ресторане:

– Геннадий Борисович, у вас сейчас есть время?

– А что?

– Да вот у меня отложенная с Ногейрасом – и, знаете ли, занимательная позиция. Вы не взглянули бы?

Наряду с утренними доигрываниями был и специально отведенный для этого день. Я – по возможности жестко, давая понять неуместность такой просьбы, но и не в силах прямо сказать об этом:

– У меня самого отложенная…

Он – как ни в чем не бывало:

– Тогда я продиктую отложенную. Может быть, после того как вы проанализируете свою, на мою взглянете?

И тут же:

– Или завтра утром встретимся? Что думаете?

– Да нет, завтра тоже не получится.

Насупился. Но, выиграв в последнем туре, на закрытии снова подошел, довольный:

– Вчера сел готовиться к Запате часов в шесть. Думал – посмотрю часок-другой и пойду поужинаю. Когда на часы взглянул, было двенадцать часов ночи…

Всё написанное о нем изучал очень тщательно и не забывал ничего. Позвонил как-то:

– После чтения последнего номера New in Chess у меня создалось впечатление, что меня списали… Да, списали, вывели в тираж вместе с моими партиями. Почему? А вот, в статье, посвященной будапештскому гамбиту с ходом g5, нет моей партии с Юхтманом в 1959-м в Тбилиси, а в другой, о Грюнфельде с g3, отсутствует моя партия, сыгранная в том же году в Варшаве. Нет, я проверил по базе данных, обе партии там имеются. Нет, нет, я в претензии не к вам (автор этих строк был тогда главным редактором теоретических книг издательства New in Chess. – Г.С.), а к тем, кто писал эти статейки… Или вот, в том же номере статья Роусона обо мне. Потрясающая! И как написана! Но в ней Роусон приводит слова Шорта обо мне из Sunday Telegraph: «Cantankerous old git». Вы знаете, мой английский достаточно хорош, и слов я знаю много, но здесь понял только слово old. Полез в словарь и слово cantankerous нашел – сварливый, ищущий скандала, а вот слова git нигде не нашел, даже в большом Оксфордском словаре. Но догадываюсь, что это что-то вроде мудака, так что всё вместе получается – «сварливый старый мудак». М-да, а ведь я с Шортом всегда хорошие отношения имел… Вы случайно не знаете, что слово git означает?..

Проконсультировавшись, перезвонил ему и с сочувствием, но почему-то и не без удовольствия скорбно подтвердил:

– Виктор, вы правы: по-английски слово git действительно означает мудак…

Правда, позднее еще более знающие люди, настоящие англичане уточнили, что old git – не столь уж резкое выражение, а скорее добродушное, типа старпер.

Возвращение строптивого

Когда началась перестройка, мы еще чаще обычного говорили по телефону. Как и подавляющее большинство эмигрантов, Виктор придерживался пессимистической точки зрения и ожидал худшего: мол, если это не хитрость и не уловка, то следует повременить, подождать, во что всё это выльется. Но когда процесс зашел далеко и в августе 1990-го специальным президентским указом ему вернули советское гражданство (которого он был официально лишен в 1978 году), стал безоговорочным поклонником Горбачева и не уставал повторять: «Здорово! Здорово!» В этом горбачевском указе его фамилия значилась под номером 18 (первым шел Солженицын). Годом раньше по его поводу высказался Ботвинник: «В свое время он был одним из сильнейших советских шахматистов. К сожалению, его преследовали… но я считаю, что Корчного можно и нужно вернуть в СССР». Хотя ему и было приятно, что с его имени снят запрет, от советского гражданства он отказался и полтора года спустя стал гражданином Швейцарии.

А в мае 1992-го, когда занавес был окончательно разгерметизирован, впервые приехал в Россию – в родной Санкт-Петербург. Вернувшийся к старому названию город встретил Корчного как триумфатора.

Беспрерывные интервью, телевизионные сьемки, аплодисменты и приемы, встречи с важными лицами, жаждущими поговорить и сфотографироваться с ним, – всё так контрастировало с невероятным антикорчновским шабашем, разразившимся всего полтора десятка лет назад, и вполне соответствовало гомеровским строкам: «Вот что тебе я скажу, и всё это исполнится точно: вскоре тебе здесь дарами такими ж прекрасными втрое за оскорбленье заплатят».

Для большинства эмигрантов конец Советского Союза означал, что теперь они могут приехать на родину; раньше это являлось для них не просто невозможным – немыслимым. Для некоторых, в том числе видных шахматистов, этот неожиданный взрыв обернулся трагедией: в их до того структурированном мире была проломлена огромная брешь; ушли привычные представления, понятия перевернулись, порой на почти противоположные. Если бы им показали, например, в 1980 году, что они говорят треть века спустя о России и мироустройстве, они заявили бы, что это дурная шутка.

С Корчным никакой перемены не произошло. Встречавшийся с оказавшимися на Западе диссидентами, вовлеченный волею обстоятельств (борьба за выезд семьи) в политические акции, он всегда смотрел на события в первую очередь через шахматные очки. Ничего не изменилось и после распада Советского Союза, разве что страна, из которой он уехал, стала доступной для посещения и игры в шахматы, чем он с удовольствием и воспользовался.

С тех пор он бывал в России бессчетное число раз; играл матчи и турниры, тренировал, участвовал в клубных чемпионатах, даже выступал (вместе с Карповым!) за челябинскую команду «Южный Урал».

В России выходили его книги, здесь он читал лекции, давал сеансы, проводил мастер-классы. Даже когда во время очередного визита в Питер начались проблемы с глазами, даже когда в Москве он упал и повредил ногу, даже когда его швейцарский врач качал головой: «Сама судьба, герр Корчной, предупреждает: эта страна не для вас…» – маэстро продолжал наведываться в Россию и делал это едва ли не до самого конца.

С удовольствием давая многочисленные интервью, не отказывал никому и терпеливо отвечал на одни и те же вопросы. На питерском турнире 1995 года (где играл и я) видел его однажды в лобби гостиницы, беседующим с каким-то журналистом, в то время как другой спокойно дожидался своей очереди. До начала очередного тура оставалось два часа…

Бобби Фишер, сыгравший спустя двадцать лет после своего добровольного затворничества второй матч со Спасским (1992), обеспечил себя финансово до конца жизни, но развеял сказку о том, что в каком-то калифорнийском городке живет шахматное чудо, гений, и еще неизвестно, совладали ли бы с этим чудом Карпов с Каспаровым.

Так и Корчной развеял ореол, созданный им за эти шестнадцать лет: бывшего Злодея можно было увидеть, дотронуться до него, поговорить с ним, сыграть в шахматы, сфотографироваться, а то и выпить водочки.

Размеренная, бесконфликтная швейцарская жизнь тяготила его: привыкнув к постоянной борьбе и конфронтации, он откровенно скучал в своем провинциальном городке. И он любил эти аплодисменты, это внимание публики, вспышки фото- и телекамер, журналистов с блокнотом или диктофоном, внимающих каждому его слову. Да и то: где еще в мире его имя пользовалось такой популярностью? Где фамилия Корчной звучала так же оглушительно, как в его бывшем отечестве? Где? Уж точно не в его воленском пресноводье.

Отказавшись, как Бродский, от приездов в Россию, даже переставшую быть Советским Союзом, он сохранил бы миф о великом Злодее, загадочном супермене, но взять такую планку ему было не по плечу, да он в ней и не нуждался. Возможность говорить и выговориться, слышать рукоплескания и появляться в свете юпитеров, а главное, играть, играть в шахматы – это было для него много важнее всех философско-психологических соображений.

И если Бродский объяснял, что не хочет шумихи по поводу своего приезда: «Ко мне будут лезть и пытаться пожать руку те самые люди, которые улюлюкали при моем отъезде», – Корчного это совершенно не волновало. И впрямь, многие из тех, кто публично осуждал его «предательство», рукоплескали ему в развернувшейся было на 180 градусов России.

Он много путешествовал по городам и весям огромной страны и республикам, когда-то входившим в ее состав, а теперь самостоятельным государствам. Где он только не побывал за эти годы! Украина и Молдавия, Азербайджан и Эстония, Казахстан, Белоруссия и Грузия.

Но чаще всего приезжал в Россию, и не только в столицу: Казань, Элиста, Сочи, Томск, Челябинск, Смоленск, Суздаль, Белгород, Тольятти… Рассказывал однажды, что его пригласил в Череповец не кто-нибудь, а полковник, командир местного спецназа! Выступал и в детской колонии в Вологде. А в другой раз с гордостью сообщил, что во Владимире живет его страстный болельщик, сам играющий в шахматы довольно слабо, но всю жизнь собиравший его, корчновские партии. Восхищался: не перевелись еще в России настоящие любители!