Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 32)
– Швейцария – нейтральная страна, а вы, занимаясь политической деятельностью, компрометируете меня, – указывал им он.
До самого конца он делил людей на однозначно хороших и однозначно плохих, хотя порой на основе каких-то собственных умозаключений смягчал или, наоборот, усиливал характеристики.
«Разговоры о покойных – это есть то, что называется история, – писал Корчной в письме, опубликованном в “64” уже в постперестроечное время. – Покойные, скажем, делятся на две половины – хороших, добрых и плохих, злых». Он не забывал ничего, что нанесло ему обиду (обоснованную или надуманную), и в его воспоминаниях подавляющее большинство людей безоговорочно принадлежит ко второй категории.
Воспоминания, связанные с ушедшим временем, автоматически ассоциировались у него с тягой к советским порядкам. Прочитав мой текст о Клубе на Гоголевском, комментировал с осуждением:
– От вашего «Клуба» ностальгией отдает!
Причем слово «ностальгия» у него, как всегда, несло в себе негативную коннотацию.
Однажды, рассказывая какую-то историю, Виктор обронил:
– Председатель Госплана…
Я прервал его замечанием:
– Байбаков, что ли?
Это произвело на маэстро впечатление – и, сказав по обыкновению, что у меня в голове много мусора, он снова заговорил о ностальгии, на сей раз перепутав ее с памятью.
Несколько раз в интервью он говорил, что сам никакой ностальгии не испытывает, иногда добавляя: «В отличие от Сосонко».
Я и впрямь всегда был неравнодушен к прошлому, тем более теперь, когда его стало намного больше будущего. Я фиксирую его, вспоминаю – когда с улыбкой, когда с печалью или радостью, ведь в прошлом остались близкие, друзья, молодость. Но ностальгии по прошлому у меня нет; его камни у меня внутри плотно пригнаны друг к другу.
Когда я жил в несуществующей теперь огромной стране, я видел и ощущал не раз все особенности – скажем так – советской власти, но чувства ненависти не испытывал. Неприязнь, особенно в последние годы моего пребывания в Советском Союзе, – да. Может быть, сильное раздражение от той или иной ситуации, в которой оказывался, но не ненависть, она мне вообще не свойственна. Над всеми чувствами кружила беззаботность. Я пребывал в огромном театре, где каждый играл собственную роль. Свою я старался играть весело. Даже когда я покинул Советский Союз, и мое имя стало там табу, я смотрел на это скорее с улыбкой, чем с огорчением.
С Корчным дело обстояло иначе: ведь он принимал самое непосредственное участие в борьбе за мировое первенство, и игнорировать этот факт было невозможно. После ухода на Запад его крайне редко называли в советской прессе по фамилии, ограничиваясь безликим «претендент». В итоге это слово стало считаться чуть ли не оскорблением, и «претендент» звучало как «диссидент» или «невозвращенец».
Московский бард Леонид Сергеев начал свою ироническую мини-оперу «Шахматы», посвященную матчу в Багио, строфой в стиле Высоцкого:
Запрет на его фамилию распространялся, разумеется, на всю печатную продукцию, включая и книги по истории и теории шахмат. Утверждая, что без упоминания его имени истории шахмат в Ленинграде не существует, Корчной был по-своему прав, хотя вина авторов этих книг и статей заключалась только в том, что они жили в несвободной стране и вынуждены были подчиняться правилам того времени (если они не соглашались, это делали за них редакторы).
А обвиняя бывших коллег и друзей в предательстве – за то, что они, находясь в Советском Союзе, не выступили сомкнутыми рядами в его защиту, Виктор даже не пытался поставить себя на их место. Он вообще требовал от других неизмеримо больше, чем делал бы сам в сходной ситуации.
Так долго подвергавшийся бойкоту, он в свою очередь прибегнул к нему, когда рассорился с Реймондом Кином (тут даже не играет роли, кто из них был тогда прав) и протестовал против его участия в турнире (Биль 1979). Хотя английского гроссмейстера уже пригласили, Корчной всё равно настаивал на его исключении, и в конце концов организаторы аннулировали приглашение. Объяснение Корчного:
– Посмотрите на эту историю с моей позиции: человек меня, мягко говоря, обидел; естественно, я не хочу его видеть каждый день!
Весной 1985 года в день рождения гроссмейстера Татьяны Лемачко, тоже оставшейся на Западе и поселившейся в Цюрихе, он, не зная, что подарить Тане, выбрал самое простое: послал ей в конверте стофранковую купюру. Такой подарок по тогдашним российским понятиям был необычным, а имениннице показался шокирующим. Через неделю ожидался день рождения Корчного…
– Представляете, – рассказывал Виктор, – получаю несколько дней спустя письмо, открываю конверт, а в нем 110 франков от Лемачко!
И хотя говорил он об этом смеясь, звучала в его голосе и нотка восхищения – так и надо! Знай наших! Он и сам мог бы поступить аналогичным образом.
Зимой 1981 года Корчной встретился в Соединенных Штатах с не менее знаменитой невозвращенкой – Светланой Аллилуевой.
– Дочь Сталина – вспоминал Виктор, – сообщила мне, что КГБ следит за ее жизнью и, более того, парапсихологически вмешивается в нее. Поэтому она в шестой раз за короткое время поменяла жилье.
Эта встреча, как и рандеву с Фишером, оказалась первой и последней: Светлане Иосифовне не понравились сомнения Корчного по поводу парапсихологического воздействия, оказываемого на нее советскими спецслужбами. Сомнения? У Корчного? Не он ли сам на протяжении всего матча в Багио боролся с пассами и тяжелыми взглядами доктора Зухаря?! Но это происходило с ним, при чем здесь дочь Сталина! (Гроссмейстер не переубедил Светлану Иосифовну, и общее число мест проживания в США у нее перевалило за пятьдесят.)
На манер снегиря
Когда я, ссылаясь на отсутствие мотивации и усталость, сказал ему, что собираюсь оставить турнирную практику, он даже не понял, о чем идет речь. Только обронил коротко:
– Пятьдесят – не возраст. Мне знакомо такое состояние, я сам иногда отказываюсь от турнира, если хочу сберечь силы для какого-нибудь другого, более сильного, – и тут же перевел разговор в более привычную сферу. – Послушайте лучше, какой фраер немец, которому я проиграл в последнем туре в Калькутте. Стоит, значит, позиция…
Безоговорочно осуждая мое решение, давал мне малую индульгенцию из-за публикаций на шахматную тему. Но не литературных, а только и единственно – под рубрикой Sosonko’s Corner, где я дважды в год на страницах теоретических книг
Спросил его после публикации моих воспоминаний о жене Капабланки, читал ли.
– Прочел, – просто сказал он.
– И?..
– Ничего, годится.
Уверен, что мои философствования о том времени, о старости, о жизни и смерти, были ему чужды. Из текста должно ясно следовать – кто, с кем, за кого, кто хорош, кто плох. Исходя из этих соображений, он советовал раскопать и написать, кем в действительности была организована параллельная Олимпиада в Триполи (1976), кто конкретно приказал Кампоманесу прервать матч Карпов – Каспаров (1984/85) и т. д. Но подобные темы не волновали меня абсолютно.
Сам он любил детективы в глянцевых обложках, продающиеся в аэропортах для того, чтобы убить время в полете. Однажды презентовал мне один такой, под названием
Понравилась ему и книга Фридриха Незнанского «Одержимость»: «Автор выказал знакомство с шахматным миром, показал, что компьютер негативно влияет на человека». Это ему, очевидно, было очень по душе. Начал даже рассказывать содержание – о психопате, убившем известного шахматиста, и о том, что под фамилией Осетров на сей раз выведен именно Карпов…
Любил исторические анекдоты, всякие выражения на иностранных языках. Натыкаясь на незнакомое слово, не ленился, лез в словарь.
В феврале 1996 года играли вместе в Каннах, в турнире, где представители старшего поколения встречались с сильнейшими юношами Франции. За десять дней до начала соревнования он, катаясь на лыжах, сломал ногу. С трудом поднимался на сцену зала гостиницы «Маджестик», засовывал костыль подальше под стул, находил удобное положение для закованной в гипс ноги и принимался за дело. По окончании партии часами анализировал ее, уходя из зала одним из последних.
Петра сидела обычно неподалеку, читая или решая очередной кроссворд. Со стороны сцены, где стоял его столик, доносилось характерное пофыркивание и смех. И, как следует присмотревшись, в прославленном мэтре можно было разглядеть Витю Корчного времен какого-нибудь львовского четвертьфинала первенства СССР (1949), когда он сам был ненамного старше своих сегодняшних соперников.
После турнира пребывал в отличном настроении: на всех юношей в десяти партиях он отпустил только одну ничью. Вечером сидели в ресторане, он заказал коктейль «Кир».