Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 34)

Стала шахматным фольклором и фраза Корчного, брошенная Гуфельду на межзональном турнире в Тунисе (1967). Когда Эдик, получив сообщение о присвоении ему гроссмейстерского звания, радостно бросился к Виктору с криком: «Коллега! Коллега!» – тот только мрачно буркнул: «Дамянович тебе коллега!» (тогда высшим званием в шахматах владели очень немногие, и югослав Мата Дамянович считался довольно посредственным гроссмейстером).

В середине восьмидесятых годов молодой Джон ван дер Виль сначала догнал меня по рейтингу, а затем и вытеснил со второго места в голландской табели о рангах (первую строчку неизменно занимал Ян Тимман).

– Хотите снова занять свое место? – как-то спросил у меня Виктор, наблюдая за партией Джона и осуждающе качая головой. И, не дожидаясь ответа:

– Попробуйте с полгода не поиграть в шахматы, глядишь, и опередите ван дер Виля!

В постсоветском Питере, когда Корчной после лекции отвечал на вопросы, у него спросили: «Как играть белыми против французской защиты? И как – против сицилианской?» И здесь долго не раздумывал: «Знаете что? Играйте лучше 1.d2-d4».

Уже справив восьмидесятилетие, сокрушался, что из-за постоянных фанатичных занятий шахматами забросил чтение и Достоевского так в своей жизни и не прочел. Вспоминал: «Я ведь стихи когда-то в кружке читал – мне просто не дали на сцене выступить: объяснили, что дикция у меня плохая…» И неожиданно продекламировал стих полузабытой поэтессы Анны Барковой, творчество которой стало известно только после перестройки:

Нависла туча окаянная, Что будет – град или гроза? И вижу я старуху странную, Древнее древности глаза. И поступь у нее бесцельная, В руке убогая клюка. Больная? Может быть, похмельная? Безумная наверняка. – Куда ты, бабушка, направилась? Начнется буря – не стерпеть. – Жду панихиды. Я преставилась, Да только некому отпеть. Дороги все мои исхожены, А счастья не было нигде. В огне горела, проморожена, В крови тонула и в воде. Платьишко всё на мне истертое, И в гроб мне нечего надеть. Уж я давно блуждаю мертвая, Да только некому отпеть.

Стихотворение несколько напоминает Некрасова, поэзия которого так нравилась шестикласснику Вите Корчному. Его литературные предпочтения не изменились, они затвердели вместе с артериями; в поэзии он не понимал полутонов, задумчивости, той необъяснимости, которая и создает поэзию. Всё должно быть ясно и понятно, и то, что из всех стихотворений Бродского он выбрал одно из самых реалистических, с очевидной политической подкладкой, – тоже не случайно.

Но и в жизни был далек от сентиментальности. В начале 2004 года я где-то увидел занятное объявление: «Первого апреля в казино “Космос” состоится традиционный турнир – чемпионат мира по шахматным поддавкам, посвященный 85-летию газеты “Московский Комсомолец”. Среди приглашенных – вице-чемпион мира Виктор Корчной».

Возбужденный, позвонил ему:

– Это ж фантасмагория! Если бы кто-нибудь на матче в Багио предположил, что лишь каких-нибудь четверть века спустя Советский Союз давно прекратит свое существование и газета «Московский комсомолец» (!) станет проводить в казино (!) чемпионат мира по шахматным поддавкам (!), а играть в нем будет Корчной (!!), это сочли бы больной фантазией выжившего из ума человека.

Выслушал, но никак не комментировал – подобный пафос был ему чужд – и, хмыкнув, перешел к практической стороне дела:

– В поддавки я играл последний раз в детстве, в ленинградском Дворце пионеров. Думаете, получится? Там, кажется, не сразу самые сильные фигуры надо подставлять…

Вернувшись, сообщил:

– Горбачев обещал прийти, да не пришел, уехал на чьи-то похороны. Обещал и Жириновский, да тоже не пришел, у него была схватка с кем-то на телевидении. Зато видел какого-то космонавта, были Вайнер, Мария Арбатова. Я впервые участвовал в такой тусовке, и мне там не очень понравилось.

Помню, подумал еще: неслучайно вся эта гламурная суета в московском казино пришлась бывшему Злодею не по душе. Не его это было. Не его!

В пятом круге ада

Разговаривая с ним, приходилось всё время быть настороже: никогда нельзя было предугадать его реакцию. Подозрительный и мнительный, он нередко бросал короткое «допустим» или «предположим». Корчновское «предположим» означало то же, что у Набокова: «“Вы не учились случайно в Балашевском училище?” “Предположим”, – ответил Лужин и, охваченный неприятным подозрением, стал вглядываться в лицо собеседника».

В отличие от «допустим» или «предположим», что означало у него если не согласие, то по крайней мере право на существование другой точки зрения, реакция «и дальше что?» была признаком явного неприятия. Это «и дальше что?» мог раздраженно ввинтить в беседе, когда аргументы собеседника ему не очень нравились.

Натолкнувшись однажды на высказывание – «когда нам приходится переучиваться, мы ставим в вину учителю то неудобство, которое нам это причиняет», сразу подумал о Корчном, укорявшем своего первого тренера за то, что не научил его правильным шахматам.

Когда я неосторожно озвучил эту мысль, сразу же услышал: «И дальше что?» Он спросил это таким тоном, что я поспешил увести разговор в сторону.

Он был крайне категоричен в своих мнениях, особенно если впадал в состояние экзальтации, а в это состояние он впадал постоянно. Я часто видел, как его собеседники (и я в том числе) просто не выдерживали эмоционального напора и терялись в поисках возражения, даже если оно лежало на поверхности. К тому же он недопонимал западную вежливость – если человек молчал, то это вовсе не значило, что он с ним соглашался. Особенно это было заметно, когда собеседник был шахматистом и, зная что перед ним великий Корчной, не решался ему противоречить.

К старости стал еще более раздражительным и вспыльчивым, а я всё не решался сказать ему, что гневливых Данте поместил в пятый круг ада. Впрочем, на его ожидаемую реакцию – и дальше что? – я не нашелся бы, что и ответить.

Игорь Корчной вспоминал: «Если в жизни возникала ситуация с различными вариантами, отец всегда выбирал самый конфликтный…»

Его конспирологическая психика обращала мысли к заговорам, плетущимся против него, и этот конспирологический червь получал могучих союзников в лице мнительности и подозрительности. Случайностей для него не существовало, ему просто не приходило в голову, что какие-то события могли происходить естественным путем.

Позвонив 24 ноября 2005 года, сразу перешел к существу дела:

– Вы знаете, мне кажется, что в России политический климат крепчает…

Соглашаюсь, но спрашиваю, на чем основан такой вывод. Тут же дается характерное объяснение:

– Мне вот из двух различных городов России послали книжки – мои биографии, на русском вышедшие, причем послали примерно три недели назад. Так я ничего до сих пор не получил. Не иначе просмотрели мои высказывания об Андропове, да и о прочем – и решили попридержать книжки. Да, тучки там сгущаются…

Уехавший в США шахматный журналист Борис Гуревич, хорошо знавший Корчного в его ранние ленинградские годы, вспоминал: «Никогда не видел в нем по отношению к кому бы то ни было особо нежных чувств, а подозрительность, наверное, была присуща ему с детства, но поначалу так не замечалась. А по мере роста успехов увеличивалось и сознание собственной исключительности, которое всячески поддерживалось постоянно льстящим ему окружением».

Подозрительность сохранилась и в его западной жизни. Более того, она усилилась, даже если признать, что объективные предпосылки – состояние непрерывной конфронтации с враждующим с ним государством, не гнушавшимся никакими методами в борьбе с «изменником» – для этого были.

Переехав в Швейцарию, он некоторое время снимал квартиру в Волене и, пока не перебрался к Петре, жил один. Будучи представителем фармацевтической фирмы, она много ездила по Швейцарии и, чтобы не терять время, частенько прослушивала в пути курсы французского. Виктор наговорил для Петры кассету и положил ее в бардачок машины, полагая, что рано или поздно кассета будет обнаружена.

Вот маленький кусочек из обличительной речи Корчного:

«У меня было впечатление, что телефон в той квартире прослушивался вами. Чтобы такую прослушку производить, нужно было полицейское разрешение. Крайне интересно также, что все мужчины, с которыми у вас были отношения, – иностранцы. Вы были замужем за голландцем, потом вы пытались войти в отношения с Солженицыным, потом появился я. Делали ли вы это по собственной инициативе или по указанию властей, я не знаю, но думаю об этом. Думаю об этом уже годами. И избегаю разговаривать по телефону и вообще вести какие-либо серьезные разговоры в доме, где я нахожусь. Я в собственном доме – на осадном положении! Вы контролируете не только мои налоги, но фактически и всю мою жизнь».

Когда Виктор наговаривал эту пленку, они уже долгое время жили вместе, но официально женаты не были. Неизвестно, как отреагировала Петра на этот монолог и прослушала ли она его вообще, но при выяснении отношений нередко важно, за кем будет последнее слово. Последнее слово осталось за ней, и через пару лет брак был благополучно заключен.

Старинная русская пословица «век с мужем живи, а голу жопу не кажи» не имеет никакого отношения к сексуальности или чрезмерной стыдливости. Народная мудрость гласит о том, что в отношениях даже с очень близким человеком надо всё равно что-то, пусть и совсем немногое, оставлять себе. Какая-то тайна, хоть крошечная, должна оставаться, нельзя рассказывать всё-всё, можно иногда о чем-то и умолчать. Думаю, что у Виктора Корчного в глубине души существовало немало таких потайных норок, куда не было доступа никому.