Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 33)

– А знаете, что русское «кирять», наверное, от французского «кир» пошло? – сказал Виктор. – Вообще-то я по-французски ни в зуб ногой, помню только выученное от вас когда-то qui a bu boira («кто пьет, тот и будет пить» или «горбатого могила исправит». – Г.С.).

Когда нам принесли корзинку с хрустящими булочками, он начал отламывать кусочки. Сказал ему:

– Французского «pain», как бы ни старались англичане, слово «bread» никогда точно не передаст.

Посмотрел на меня пристально:

– Это оттого, что ни те, ни другие не знали слова «хлеб».

И, выдержав паузу, добавил:

– Если бы моя приемная мать не работала в блокаду на кондитерской фабрике, вы бы со мной сейчас не разговаривали…

В выходной день на январском турнире в Вейк-ан-Зее (2000) ужинали у меня дома. Подошел к книжным полкам, стал рассматривать переплеты.

– Я, знаете ли, тоже книги покупаю, но читать – почти не читаю. Вот недавно мемуары Горбачева купил, стал читать – неинтересно, так я сыну отдал. А вот современную книгу начал, «Верный Руслан» – вроде ничего даже (повесть Георгия Владимова «Верный Руслан» вышла на Западе еще в 1975 году. – Г.С.).

Когда несколько лет назад Петра стала жаловаться, что муж всё время проводит за шахматами, я спросил, читает ли он что-нибудь.

– Читает? – переспросила она. – Иногда. Правда, это шахматные книги…

А вот поэзию любил и порой цитировал (бывало и за анализом) рифмованные строки, а то и целые стихотворения. Помню его в Зеленогорске, с чувством декламирующего: «Мистер Твистер, бывший министр, мистер Твистер, миллионер, владелец заводов, газет, пароходов, едет туристом в СССР», – и смешливые искорки бегали в его глазах.

Тогда же однажды сказал ему за анализом:

– Это, кажется, идея мастера Неведничего. Он, кстати, недавно женился на шахматистке по фамилии Лизунова. Вероятно, он на ней и женился потому, что она была Лизунова.

Реакция Виктора была мгновенной:

– Но с тем же успехом он мог бы жениться и на Сосонко!

В другой раз воскликнул:

– Вот Маяковский писал: «У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока!»

Засмеялся и задиристо продолжал:

– А ведь и у шведских – собственная гордость! И у немецких! И у английских!..

Позвонил однажды:

– Я вот в последнем журнале New in Chess заметил, что Найджел Шорт употребил выражение I am pissed off. Это что ж такое? Я посмотрел бы, как он в своей колонке в Sunday Telegraph это написал бы. Да и солидному журналу надо было сноску сделать: пусть и уважаемый гроссмейстер написал, мы извиняемся перед читателями за такое выражение.

Не помню его ругающимся, разве что, осерчав, мог назвать кого-нибудь мудаком. Но чтобы матерная тирада или нечто просто для связки слов – нет, такого не помню.

Одно из воспоминаний последнего периода: февраль 2010 года, командный чемпионат Голландии. Играем на выезде, времени для разговоров в клубном автобусике достаточно. Рассказывает:

– Сейчас читаю книгу Аксенова о Москве шестидесятых. Нравится, но язык тех годов, да и выраженьица…

Жалуется:

– Что-то одышка замучила в последнее время… Даже не когда по лестнице поднимаюсь, но когда просто иду, а иногда даже, когда лежу. Одышка! С чего бы это? Раньше такого никогда не было.

– А что врачи говорят? Что-нибудь прописали?

– Нет, никаких медикаментов не принимаю, как же с таблетками в шахматы можно играть?..

– А вот сын Нейштадта, когда отец на здоровье жалуется, говорит: «Знаешь, папа, все болезни делятся на две категории – х…я и п…ц». А он доктор, он знает. «Так вот, папа, у тебя, судя по симптомам, – х…я». Такой вот диагноз. А Нейштадту ведь под девяносто!

Прыскал с призвуком:

– Кхе-х… Кхе-х… Вот и Аксенов в своей книге те же слова, что и вы, употребляет, да и сын мой – Игорь… А то знаете, что он мне давеча продекламировал? «Дон Джузеппе, кузнец из Италии, поливал кипятком гениталии. Поливал кипятком, молотил молотком. Тяжело жить рабочим в Италии!» Кхе-х… Кхе-х… Вот ему книжку аксеновскую и подарю…

Сам тоже знал множество частушек, мог под настроение или в подпитии исполнить парочку, но приводить их не стану. Разве что одну, слышанную еще в Зеленогорске: «Приятно с Полей полежать, обняться с Полей, Полю сжать. Потом вогнать полметра в Полю, а после выгнать к “Метрополю”».

Много лет спустя позвонил и едва ли не торжествующе спросил, знаю ли я перепев той частушки, придуманный кем-то во время матча в Багио. Сказал, что знаю, но он всё равно продекламировал с чувством: «Приятно с Полей полежать, обняться с Полей, Полю сжать. Но Поли нет, есть только Петра, придется ей вогнать полметра!»

Наверное, эти частушки не следовало бы включать в книгу, но не будем делать их достоянием широкой публики, пусть это останется между нами, шахматистами.

Репутацией непримиримого бойца и ненавистника ничьих очень гордился и с удовольствием вспоминал посвященное ему четверостишие, вместе с дружеским шаржем на него висевшее в гроссмейстерской комнате ЦШК на Гоголевском бульваре Москвы (и, разумеется, снятое сразу после ухода Корчного на Запад):

Вы можете помять его немного, Пощекотать, похлопать по плечу, Но будьте осторожны, ради бога,  — Не предлагайте Виктору ничью!

Помнил и другое, хотя почему-то считал более слабым:

Другие, разменяв фигуры, Давно льют в кофе молочко. А он, мятежный, ищет бури, Как будто в буре есть очко.

Однажды, когда я был в Волене, сказал, что тренирует память, – и неожиданно начал читать наизусть стихотворение Бродского «На смерть Жукова». Удивился несказанно, когда я, вклинившись в его паузу, дочитал до конца:

Маршал! Поглотит алчная Лета эти слова и твои прахоря. Всё же прими их – жалкая лепта родину спасшему, вслух говоря. Бей, барабан, и, военная флейта, громко свисти на манер снегиря.

– Петра, – вскричал он, подозрительно взглянув на меня, – да Генна всё знает!.. Одного не пойму, зачем Бродский приплел здесь какого-то снегиря. При чем здесь снегирь? Чушь какая-то!

Когда я небрежно бросил, что это экивок на стихотворение Державина «Снегирь», написанное на смерть Суворова, только пристально посмотрел на меня и покачал головой.

У него была быстрая реакция и своеобразное чувство юмора, зачастую довольно едкое. На банкете по случаю окончания Олимпиады в Лейпциге (1960) Ботвинник предложил тост за победу и подошел к нему:

– Виктор, давайте выпьем коньяку. Это хороший коньяк, армянский – как ваша жена!

Белла Егишевна Корчная, в девичестве Маркарян, была армянкой… Корчного почему-то это задело, и он мгновенно парировал:

– Да, это старый армянский коньяк – как ваша жена!

Гаянэ Давидовна Ботвинник, урожденная Ананова, тоже армянка, была значительно старше Беллы… Ботвинник обиделся, сообщил об этом руководителю советской делегации, и Корчному пришлось извиняться перед Патриархом.

Как-то, воспользовавшись хорошим настроением Виктора, задал ему вопрос из анкеты Макса Фриша:

– Хотели ли бы вы быть вашей собственной женой?

Засмеялся:

– Единственное преимущество здесь я видел бы в том, что муж часто на турнирах бывает, а жена одна дома остается!

Спросил его, когда писал о Гуфельде, об их встречах за доской и вне ее. Он начал в очень характерной для него манере:

– Сыграли мы немало партий, а проиграл ему только одну. Было это в 1958 году, на полуфинале первенства страны в Ташкенте. Я не любитель подобных объяснений, но, поверьте, зуб у меня перед партией разболелся настолько…