Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 31)
В последнем, русском варианте его мемуары называются «Шахматы без пощады» (2006). Название, по-моему, очень удачное, но Виктор не был доволен: «Название мне не нравится – оно не мое». Он не сказал, какое пришлось бы ему по вкусу, но одно, мне кажется, очень подошло бы к его воспоминаниям.
В мемуарах немецкой писательницы Клэр Голль дана развернутая характеристика Джеймсу Джойсу, Сальвадору Дали, Морису Метерлинку, Пабло Пикассо, Райнеру Марии Рильке, Владимиру Маяковскому и многим другим. Всех этих знаменитостей она знала не просто очень хорошо, но близко, кого-то очень близко. И всем им даны не только нелицеприятные, но часто уничтожающие характеристики. Книгу своих воспоминаний писательница назвала «Никому не прощу!»
Но так ли уж существенны претензии, которые можно предъявить к его книге? Это – мемуары Корчного. И потому, даже перенасыщенные сведением счетов полувековой давности, зачастую искажениями и несправедливостями, они интересны сами по себе: рассказ человека необычной судьбы в необычное время, десятилетиями стоявшего на самой вершине мировых шахмат.
Мусор в голове
У человека, жившего в Советском Союзе, ситуация требовала выбора – либо ты надеваешь маску и принимаешь условия игры, либо вступаешь в открытый конфликт и становишься изгоем. Имелось немало разных способов приспособиться к существующим правилам, и у каждого были свои представления о возможной цене сделки с властью.
Поначалу, хотя это противоречило его бунтарской натуре, Корчной шел первым путем, даже если время от времени и взбрыкивал.
Таль рассказывал, как перед поездкой на Олимпиаду в Лугано (1968) вся советская команда, уже с чемоданами, по дороге в аэропорт заехала в Спорткомитет, чтобы выслушать прощальное напутствие начальства. После пустых, ничего не значащих слов высокий функционер непринужденно-приветливо обратился к Талю:
– А вы, Михаил Нехемьевич, можете возвращаться домой в Ригу. Не беспокойтесь, в Лугано на конгрессе ФИДЕ уже находится Василий Васильевич Смыслов, он вас и заменит.
Ни Петросян, ни Спасский, ни Геллер, ни Полугаевский никак не отреагировали на эти слова, и только Корчной возмутился:
– То есть как это заменит? Можно подумать, что состав команды не был определен заранее! Да как же так можно поступать с человеком?!
Но быстро успокоили и Корчного, ведь он к тому времени уже был членом партии.
Не сглаживая углов и не золотя пилюль, Корчной старался говорить, что думает, и делать, что говорит. Звучит красиво, но при любом человеческом общении такая манера почти всегда приводит к ссорам и конфронтациям.
К выбранной в 1976 году опасной вседозволенности свободы он не был готов, и в своих интервью мог ни за что ни про что пырнуть ножом любого. Его откровенность с повышенным градусом неистовости, так любимая журналистами, не раз оборачивалась бесцеремонностью, а то и грубостью. Жесткие законы Советского Союза сдерживали его, но на Западе, где можно сказать абсолютно всё, что думаешь, он нередко лишался тормозов.
Александр Исаевич Солженицын признавался в «Теленке», что его иногда заносит. Но «заносы» писателя были детскими игрушками по сравнению с завихрениями Корчного.
Лично знакомы они не были. Правда, однажды гроссмейстер обратился к Солженицыну с просьбой написать вступление к его книге, но знаменитый писатель, как вспоминал сам Корчной, «мягко отказал». Александр Исаевич, как известно, считал, что бороться с режимом надо в своем отечестве и даже к уехавшим по израильской визе, но не на «историческую родину», а в США или Западную Европу, относился неприязненно.
Среди бесчисленных интервью, данных Корчным, три определили течение всей его жизни.
Первое, данное еще в Советском Союзе, после проигрыша Карпову их первого матча (1974), когда Корчного, забывшего, в какой стране он живет, «понесло» в беседе с югославским корреспондентом.
Второе – два года спустя агентству «Франс Пресс» в Амстердаме, не оставившее ему места для маневра и фактически вынудившее его к немедленному уходу на Запад, за что пришлось по полной расплачиваться его близким в Ленинграде.
Третье – искусно подстроенное Батуринским в Багио (1978), когда Виктор, тоже дав волю языку, начал критиковать внешнюю политику Филиппин и настроил против себя организаторов матча, откровенно взявших сторону его соперника.
У него были сложные отношения с самим собой – и, как часто бывает в таких случаях, платить за это приходилось другим. С первой женой Беллой и сыном Игорем он не разговаривал несколько лет – в преддверии и во время длительного бракоразводного процесса. На том процессе Виктор закусил удила и оспаривал едва ли не каждый пункт соглашения, даже запрещая бывшей жене носить его фамилию (безуспешно).
Сын Александра Алехина и швейцарской журналистки Анны-Лизы Рюэгг, тоже Александр, выросший в цюрихском пансионе и годами не видевший родителей, был очень обижен на отца. Уже на склоне лет он вспоминал: «Только став взрослым, я понял, что шахматы для отца значили гораздо больше, чем семья. В шахматах была вся его жизнь».
Марина Цветаева тоже обмолвилась как-то: «Или я и моя жизнь, то есть мое творчество. Или она (дочь), еще не проявившая себя, еще в будущем. А я уже есмь и стихами жертвовать не могу».
А Евгений Пастернак, когда его спросили, каким отцом был Борис Леонидович, ответил: «Никаким, потому что кроме поэзии для него ничего не существовало». Поинтересовался у Игоря Корчного: можно ли сказать то же самое о его отце?
– В общем, да, – ответил Игорь, – но иногда он становился вдруг эдаким Макаренко и принимался за мое воспитание. Однажды, задумавшись, он сказал кому-то: «А сын-то у меня – эгоистом растет…» Мне было почти тринадцать, когда Папик вернулся домой и увидел, что я смотрю хоккей. Я был болельщиком ЦСКА и помню до сих пор все фамилии героев того времени: Локтев, Альметов, Александров, Фирсов, Харламов, Рагулин, Третьяк… Хотя было где-то полдевятого вечера, Папик решил отправить меня спать и выключил телевизор. После этого несколько месяцев мы не разговаривали, даже не здоровались. И только летом 72-го, на даче в Эстонии, отношения более-менее восстановились… Перед той поездкой в Амстердам, я попросил его привезти джинсы. «А знаешь ли ты, – назидательно произнес Папик, – что у мастера Шашина вообще всего только одни брюки?»
Но если сын Алехина был лишен родительской любви, то на долю Игоря Корчного выпали более суровые испытания. Резонно полагая, что армейская служба, на которую его призвали в 1977-м, сильно затруднит выезд из страны, а то и сделает его вообще невозможным, он был больше года в бегах, а затем провел еще два с половиной года в лагере за уклонение от «почетной обязанности каждого советского гражданина». Игорь отбыл в заключении весь срок – от звонка до звонка.
Отношения с сыном в конце концов наладились, но теплыми они так никогда и не стали. Скорее их можно было назвать дипломатическими, и до самого конца отец и сын говорили друг другу «вы».
Привыкший резать прямо в глаза правду-матку (или то, что ему казалось правдой-маткой), он нуждался во врагах; в борьбе с ними сформировалась его личность. На матче претендентов с Петросяном (Чокко 1977) не только участники, но и представители обоих лагерей, проживая в одной небольшой гостинице, совершенно не общались друг с другом. Однажды Юрий Авербах и бывший московский мастер Яков Мурей, лишь два месяца назад покинувший Советский Союз, оказались вдвоем в гостиничном лифте.
– Яша, почему не здороваешься? – спросил советский гроссмейстер.
– Корчной запретил, – бесхитростно ответил Мурей.
Зная о своем далеком от толерантности характере, сам Корчной избегал говорить об этом, хотя однажды обмолвился:
– Я черпал силы в чувстве противоречия, которое мне очень свойственно.
Несколько лет он не разговаривал со Смысловым, потом отношения восстановились, и на рубеже веков они регулярно общались на турнирах ван Остерома «Леди против Сеньоров». В свои последние годы Смыслов был обуреваем желанием уехать из России и поселиться где-нибудь за границей. Однажды он попросил меня связаться с Корчным и спросить, не поможет ли тот ему с переездом.
– Я человек заслуженный, в Швейцарии неоднократно играл, да и банки там самые надежные, – говорил Василий Васильевич. – Позвоните, Генна, поговорите с Виктором Львовичем, пусть возьмет меня туда…
Понимая нелепость просьбы, звоню в Волен. Корчной:
– А как я его возьму? В чемоданчике, что ли? Он что думает: в другую страну переехать – это как из Москвы на дачу? И вообще, чужая душа – потемки. Вот, помню, я с ним в Праге играл в турнире с дамами. Так он мне однажды чешские кроны вручил, и совсем немалую, знаете ли, сумму, чтобы я ему кроны на пристойную валюту поменял. Спросил еще у него: откуда, мол, такие деньги? А он: я в казино выиграл. Вот вам и Смыслов!
И в книгах, и в многочисленных интервью он не раз повторял, что, хоть и доволен страной проживания, нейтралитета Швейцарии не одобряет. Его семья прибыла в Швейцарию в 1982 году, когда советский режим хотя и вступил в последнюю фазу своего существования, не стал от этого менее репрессивным. В Горьком всё еще отбывал ссылку академик Сахаров, не выдавленных из страны диссидентов отправили в тюрьмы и лагеря. После пяти лет пребывания в отказе Белла и Игорь Корчные знали многих из них лично и, вырвавшись на Запад, участвовали в демонстрациях в их защиту. Вовлеченный тогда в бракоразводный процесс Виктор был с семьей в военных отношениях.