Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 30)
– Хочешь – ничья, хочешь – сдамся…
– Ничья, ничья, конечно, ничья, – затараторил Петросян, останавливая часы и протягивая руку.
А сразу по окончании того матча они даже работали вместе, и Петросян предлагал Корчному поехать с ним в Буэнос-Айрес на финальный поединок с Фишером.
Когда девятого чемпиона мира не стало, Корчной, вспоминая о своих отношениях с Петросяном, заметил, что какое-то время они всё же дружили. На самом деле назвать их отношения дружбой можно только с большой натяжкой: это была дружба не между собой, а против кого-то, когда их общие интересы в данный конкретный момент вступали в конфликт с интересами кого-то другого (или целой группы). Такие временные союзы, «дружбы», были вообще очень характерны для верхушки советских шахмат во все времена.
Полный разрыв отношений у Корчного с Петросяном произошел после изобиловавшего скандалами полуфинального матча претендентов уже следующего цикла (Одесса 1974). Сейчас трудно сказать, кто был не прав в том конфликте, скорее всего – оба, но письмом, опубликованным в «Советском спорте» после финального матча Карпов – Корчной, экс-чемпион мира вступил на тропу официальной войны. Он решил взять реванш за всё и так нападал на Корчного, что по Москве ходила едкая «хоккейная» шутка: «Петросян пошел на добивание…»
Корчной осуждает Кереса, которого Петросян и Геллер уговорили на Кюрасао (1962) вступить в ничейный союз, сократив себе дистанцию утомительного состязания на восемь туров. Но какой вывод делает автор! «В то время Керес был сильнее всех. Делать ничьи со своими основными конкурентами ему было невыгодно. Будь он похитрее, узнав о сговоре Геллера с Петросяном, он должен был поискать другой союз». То есть бороться теми же советскими методами…
В традиции страны, которую он покинул, было навешивание ярлыков, ведь и диссиденты своей бескомпромиссностью порой невольно подражали советской власти. Корчной в своих книгах занимался тем же. Град ударов выпал на долю Реймонда Кина, его секунданта на матче в Багио, на главного судью того матча Лотара Шмида, на швейцарского адвоката Албана Бродбека, «переметнувшегося к Карпову», на «коммунистов» – секретаря ФИДЕ Инеке Баккер и гроссмейстера Хейна Доннера, полагавшего, что у Карпова были основания не подать руку Корчному перед началом 8-й партии.
Сказать, что он писал без гнева и пристрастия, было бы неправильно, и легче назвать тех, кто не попал под каток его не знавшей ни малейших компромиссов непримиримости, с кем бы он не портил (или не прерывал) отношений.
Вопрос заключался не в том, случится ли у него конфликт или охлаждение отношений, но – когда это случится. Так было не только с Петросяном, но и с Фишером, Геллером, Талем, Полугаевским, Спасским, Карповым. Список можно длить и длить…
Сполна получил Кампоманес, но досталось и другим президентам ФИДЕ – Эйве, Олафссону, пусть и много сделавшим для него, но всё же бывшим, как ему казалось, недостаточно требовательными по отношению к Советам. Проехался Виктор и по известному немецкому меценату Вильфриду Хилгерту, за клуб которого «Кёльн-Порц» он играл, и по устроителям турниров в Линаресе, Вейк-ан-Зее и Тилбурге. Не была забыта и швейцарская федерация шахмат, от которой он «никогда не получал помощи» и которая «не считала его за своего, а в самом конце отказывалась приглашать в первенство страны».
Каждого человека он рассматривал в зависимости от его отношений с ним в настоящий момент. Резкие, оскорбительные слова, сказанные им о Батуринском, Карпове, Рошале через какое-то время забывались, и он мог говорить о тех же самых людях нейтрально, а то и дружески.
В ходе матчей с Карповым в Багио (1978) и в Мерано (1981), да и в книге «Антишахматы» он называл Александра Рошаля профессиональным лжецом и агентом КГБ. Но уже в августе 1991 года Корчной дал ему интервью и разговаривал с ним вполне дружески, а в 2004-м подарил Рошалю свою новую книгу, подписав ее: «Моему друговрагу».
И если кое-кто попрекал его за общение с Карповым после перестройки, только вздыхал:
– Мы с ним совершенно разные люди, но я пытаюсь искать в нем положительные стороны…
А то привлекал на свою сторону высшие силы:
– Я человек очень богобоязненный. Некрасиво десятки лет держать камень за пазухой. Не по-христиански. Карпова сделали знаменем Советской страны. И, чтобы добиваться успехов, он использовал всю эту мощь. Это естественно.
Он восхищался Ботвинником, откровенно рассказавшим о «телефонном праве», которым пользовался время от времени, его походами «наверх», объяснениями, что советские шахматы должны иметь только одного лидера, когда Левенфиш был вычеркнут из списка участников АВРО-турнира (1938). Моральная сторона дела интересовала Корчного в последнюю очередь, главное – вот ведь, пишет же о себе Патриарх, ничего не приукрашивая, не боится показать себя не с лучшей стороны.
Проводя параллель, давал объяснение собственному поведению: «Было бы хорошо, если бы все были честными и непорочными, но в насквозь пропитанном ложью мире ты не можешь вести себя как святой».
Кто-то, сортируя рецензии на собственную биографию, заметил: «Они называют меня откровенным. Если бы они знали, сколько всего я еще не рассказал». Корчной пишет о многих случаях «сплавов», заговоров и обманов в советских шахматах, «забывая», что в чемпионате Ленинграда 1950 года ему «проиграл» Анатолий Лутиков, а несколько месяцев спустя в финале всероссийского турнира памяти Чигорина (1951) Виктор «честно» вернул тому полученное очко.
Петросян, боровшийся с Талем за победу в чемпионате страны (Тбилиси 1959), предложил Корчному помочь в анализе отложенной партии со своим конкурентом. Комментарий Корчного: «По-моему, это было очень некрасиво, я бы на месте Петросяна так никогда не поступил. Но на своем… отказаться от квалифицированной помощи у меня не хватило сил. Вдвоем мы нашли путь к выигрышу, который я на следующий день Талю и продемонстрировал. А потом появилась группа грузин – они просили меня обыграть Петросяна. Я бы с удовольствием, но к его манере игры я не мог приспособиться много лет. Но попытка была предпринята».
Межзональный турнир в Стокгольме (1962) блестяще выиграл Бобби Фишер. Попав в последнем туре в проигранную позицию с аутсайдером Даниэлем Яновским, Корчной все-таки сделал ничью и вышел в кандидатский турнир. Его комментарий: «Мне показалось, что Яновского готовил к партии Фишер. Как противника в турнире претендентов, он меня побаивался…»
А эпизод с концовкой турнира в Гастингсе (1971/72), где Корчной в итоге разделил первое место с Карповым? В последнем туре, чтобы догнать конкурента, Карпов должен был выиграть отложенную позицию у англичанина Маркленда. И Виктор раздумывал, что делать: «Помочь Маркленду? Я вспомнил подвиги Петросяна… Нет, у меня своя гордость! Пока Карпов за стеной анализировал свою позицию, я нарочно шумел у себя в комнате, давая ему понять, что меня, кроме музыки, ничто не занимает».
Все эти примеры не столь рисуют портрет самого Корчного, сколь погружают читателя в особый мир советских шахмат, не отягощенный принципами и моральными категориями.
В конце 2003 года Виктор работал над расширенной версией своих воспоминаний и нередко звонил мне, чтобы уточнить те или иные события либо просто посоветоваться. Порой мой факс выбрасывал длиннющие рулоны бумаги, исписанные его характерным почерком.
Хотя он и жаловался, что пишет с трудом, не больше одной-полутора страниц в день, к перу его тянуло – пусть это занятие не шло, по его меркам, ни в какое сравнение с практической игрой, даже с сеансами, с живым прикосновением к фигурам. После выхода воспоминаний, отвечая на вопрос, собирается ли продолжать писать, сказал:
– Вообще-то людям нравятся мои книги, но если я начал хорошо писать – значит, грош мне цена как гроссмейстеру!
Рассказал ему о ремарке Муссолини в разговоре с советским послом, хлопотавшим о въездной визе для Горького. Дуче спросил:
– А что он пишет?
– Мемуары, – ответил посол.
– Ну, если мемуары, разрешаю, – милостиво кивнул Муссолини. – Тот, кто пишет мемуары, конченый писатель.
История пришлась ему по вкусу, и он несколько раз повторил: «Вот именно…» И добавил с усмешкой:
– Понимаете, чукча – не писатель, чукча – читатель.
Виктор считал, что вошедшие в книгу воспоминания сына следует значительно обкорнать, причем предлагал убрать самые живые, теплые места, по его мнению, никак не относящиеся к сути дела. Я придерживался противоположного мнения, он недоверчиво переспрашивал, но с некоторыми предложениями по его собственному тексту согласился:
– Действительно лучше, как это я сам не догадался, – слова, которые нечасто можно было услышать от него.
Подача материала и безапелляционная манера изложения мне не нравились, но на сей счет я, разумеется, не говорил ничего, да он этого от меня и не ждал. В оригиналах его текстов сплошь и рядом присутствовали советские штампы – «люди доброй воли», «чаяния всех людей» и т. д. и т. п. Он вообще обожал безликое «люди», часто встречающееся в его книгах.
В 2008 году мы давали совместное интервью на эстонском радио. Виктор долго говорил, что люди (!) в Советском Союзе (!) приходят на его выступления и чувствуют себя виноватыми перед ним за собственное поведение в то время.