Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 29)
В 1970 году я помогал ему на чемпионате Советского Союза в Риге. Январь тогда выдался морозный, и в здании, где игрался турнир, лопнули канализационные трубы. Сначала это почувствовали зрители, начавшие потихоньку покидать зал, а вскоре и главный судья был вынужден объявить перерыв. Участники, обмениваясь шутками, стали спускаться со сцены. За столиком виднелась только одинокая фигура Корчного.
– В чем дело? – подняв голову, спросил он у судьи, остановившего часы в его партии. – Что-то случилось?
Книги Корчного и Карпова по-английски носят одно и то же название:
Антон Павлович Чехов называл медицину своей законной женой, а литературу – любовницей. У Виктора Львовича Корчного шахматы выступали в обеих ролях одновременно.
На Олимпиаде в Бледе (2002), зайдя как-то ко мне в гостиничный номер, торжественно объявил:
– Так как вы являетесь моим душеприказчиком, то должны знать кое-что…
Я замер, ожидая какого-то откровения, но он уже сидел за шахматной доской.
– Взгляните на позицию. Открытый вариант испанской. Да-да, так я играл еще с Карповым в Багио. Там имеется идея, которая не должна пропасть для потомства…
И начал показывать разочарованному мне какие-то варианты, из которых следовало, что черным совсем не так уж плохо, они держатся.
Через пару месяцев, не ожидая оценки потомства, он применил эту идею в партии с Золтаном Алмаши. Венгерский гроссмейстер не пошел по основному пути, но весь концепт, понятно, перестал быть секретом. Виктор и здесь не был обескуражен. Спросил при очередной встрече:
– Кстати, вы видели, как я играл с Алмаши? Он, конечно, f4 не пошел, сыграю еще раз с кем-нибудь через месяц. Хотя там хуже в любом случае. Вы помните позицию после 17-го хода черных? Так вот, если пойти…
Корчной, с его подходом к игре и чувством ответственности, являлся идеальным командным игроком. Он был в состоянии без устали анализировать отложенные позиции товарищей по команде, а при подготовке к партии порой извлекал из собственного дебютного сейфа идеи, которые могли бы послужить и ему самому.
Появление Корчного осенью 1976 года в составе голландского «Фольмака» обеспечило гегемонию роттердамского клуба в чемпионате страны на протяжении двадцати лет. За этот период клуб завоевывал чемпионское звание семнадцать раз, а в 1979 году команда даже вышла в финал клубного Кубка Европы, где встретилась с «Буревестником». Понятно, что приезд Корчного в Москву был исключен, поэтому финал состоялся на нейтральном поле, в западногерманском Бад-Лаутенберге. Хотя советская команда была полностью укомплектована гроссмейстерами, «Фольмак» уступил с почетным счетом 8:10.
В молодые годы он немало времени отдал картам, порой сутками не вставая из-за карточного стола. По словам очевидца, «Виктор брал “тайм-аут”, когда надо было идти на очередной тур чемпионата Ленинграда, а ближе к ночи вновь возвращался, чтобы расписать еще несколько “пулек” в преферанс».
Преферанс, покер… Потом бридж, которым увлекался одно время, хотя играл, по собственному признанию, довольно слабо. Но могли ли все эти игры идти в какое-либо сравнение с шахматами! Однажды, уже находясь на Западе, в ответ на вопрос журналиста, азартный ли он человек, Корчной воскликнул:
– Да, азартный. Азартный! В шахматах возникает такой азарт, какого нет ни в одной игре! И вообще, какая игра может быть сравнима с шахматами!
Я заступился за другие игры, тем более что уже наступила эра компьютерных. Зная, что он любит исторические анекдоты, вспомнил придворного из Гаскони времен Людовика XV. Когда король начал восхвалять новую фаворитку, утверждая, что с ней не может сравниться никто, тот осмелился возразить: «Ваше величество, это вы говорите оттого, что никогда не были в борделе!»
Смеялся, но… в очередном интервью снова пел оду шахматам – Игра Игр!
Достоевский вложил в уста князя Мышкина такие слова: «Разве можно видеть дерево и не быть счастливым?» Виктор Корчной мог бы сказать то же самое о шахматных фигурах.
Без пощады!
– Как вы хотите, чтобы вас запомнили? – спросил его однажды интервьюер.
Корчной расхохотался:
– Я не хочу, чтобы обо мне говорили, что я был ангелом…
Ангелом он не был. В своих достаточно откровенных книгах он им и не предстает. Некоторые психологи полагают, что память-лакировщица рисует человеку прошлое в розовом свете. Другие придерживаются противоположного мнения, считая, что память – очернительница, сохраняющая дольше всего неприятное. Это случай Корчного.
В ноябре 1976 года, вскоре после того как он остался в Голландии, в крошечном городке на севере страны, во Фрисландии, был организован его матч с Яном Тимманом. Днем Корчной играл в шахматы (и легко выиграл тот матч – 5,5:2,5), а всё остальное время посвящал работе над книгой.
Ханс Рее вспоминает, как порой просыпался глубокой ночью от раскатов хохота, доносившихся из соседнего гостиничного номера: очевидно, заново переживая события прошлого, Корчной получал удовольствие от того, что теперь может рассказать обо всем без утайки.
Оказавшись на Западе, он решил, что пришло время разбрасывать камни, долго хранившиеся в его очень избирательной памяти. Получив возможность распрямиться и отплатить тем, кто его пригибал или унижал, Корчной подверг жесткой критике многих из своей прошлой жизни.
В мемуарном жанре (это относится и к моим воспоминаниям) скрыта опасность: подводит память, меняешься сам, а главное – немалая часть айсберга оказывается вообще скрытой. Кроме того, в мемуарах есть соблазн беспощадности (по отношению к другим) и самооправдания (по отношению к себе). Но Корчному это было свойственно больше, чем кому-либо.
Думая, что воскрешает прошлое, в действительности он писал о том, каким стало это прошлое в момент переноса его на бумагу. Поэтому в изданиях его книг на разных языках, наряду с основным корпусом (события, даты, спортивные результаты), встречаются измененные характеристики людей, иногда переделанные, а то и убранные абзацы.
Обмолвился как-то: «У меня нет и никогда не было писательских амбиций. Но должен же я рассказать правду!» В своих страстных и пристрастных мемуарах он и старался говорить правду – вернее, то, что представлялось правдой ему.
Зачастую случается, что автор мемуаров, объясняя тот или иной свой поступок, сам того не желая начинает оправдываться. У Корчного этого не было и в помине. Скорее, он призывал читателя в союзники: «вы же согласны, конечно», «вы же понимаете, что в такой стране я не мог больше оставаться» и т. д. и т. п.
У него нет сомнений, что читатель на его стороне, когда он пишет: «Вступление в партию облегчило мне выезд за границу, и это пошло только на пользу шахматной карьере».
Максим Шостакович, сын великого композитора, вспоминает, что видел отца плачущим всего два раза: когда умерла мама и в тот злополучный день, когда его вынудили вступить в партию.
Корчного никто не принуждал вступать в партию, но даже на Западе он нисколько не сожалел об этом поступке и не стыдился его. Напротив, он рассматривал его как «правильный шаг». Это неудивительно: если в жизни абсолютно всё подчинено успеху, почему надо стыдиться вступления в партию? (Чего, к слову, не сделали многие из его коллег.)
Чувство стыда или сожаления ему вообще было чуждо, разве что не раз повторенная мысль о молодом Спасском, который правильно поступил, пойдя в обучение к Толушу, научившему его атаковать и бороться за инициативу, тогда как Корчному пришлось уже в зрелом возрасте переучиваться самому.
Если многие воспоминания являются в конечном итоге сведением счетов, к его мемуарам это относится как к никаким другим. В них он раздал всем сестрам по серьгам: своему первому тренеру Владимиру Заку, неправильно учившему его, а потом написавшему лживую книгу; Талю, когда-то если не близкому другу, то закадычному приятелю, с которым нередко делил гостиничный номер; Геллеру, Полугаевскому… Нападать на них, находясь на Западе, было легко: они, граждане несвободной страны, были не просто уязвимы, но уязвимы в очень многих точках, фактически в любой.
Но был один гроссмейстер, о котором он всегда говорил и писал, пожалуй, резче всего и отношения с которым так никогда и не восстановились. Это – Тигран Петросян. Такая неприязнь к Петросяну, с которым Виктор некогда был в хороших, если не в дружеских отношениях, усугубилась после турнира претендентов на Кюрасао (1962). В четвертом, последнем круге Корчной проиграл будущему победителю марафона в двадцать ходов. Эта партия вызвала резонные подозрения Фишера и сидела в Корчном занозой до самого конца, вызывая чувство неприязни, а может быть, и отвращения к себе самому. В мемуарах он был вынужден давать мутные объяснения о своей тогдашней жене, попавшей под сильное влияние Роны Петросян: «Ведь Белла была армянкой и в присутствии Петросяна сразу превращалась в робкую школьницу, его младшую сестренку».
Потом отношения как-то наладились, и атмосфера на полуфинальном матче претендентов (Москва 1971), где я был секундантом Корчного, была вполне доброжелательной. В 10-й, заключительной партии, где Виктора устраивала только победа, он перегнул палку и очутился в проигранном окончании. Партия должна была откладываться. Когда принесли конверт, он сказал сопернику: