Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 28)
Любил позиции с проходной пешкой, не боялся, что она станет слабой, двигал пешку всё дальше, приговаривая:
– Как учил Левенфиш? Проходная пешка должна идти вперед!
Помню и его замечание, нигде не встречавшееся мне в шахматных учебниках:
– Если игра переходит в эндшпиль, обычно сторона, сделавшая рокировку в длинную сторону, имеет преимущество.
Подумал еще тогда: и действительно! Наверное, потому, что король быстрее в игру вступает.
Беззаботность, мысль – ну, там что-нибудь найдется – нередко выходила мне боком. Когда однажды я допустил перестановку ходов и вместо несложного выигрыша вынужден был довольствоваться половинкой, он качал головой:
– Как-то неаккуратненько вы сыграли. Неаккуратненько!
Это «неаккуратненько» слышу, как сказанное вчера.
Мне казалось, его самого в чем в чем, а в шахматной неаккуратности упрекнуть было трудно, хотя как-то Виктор стал сокрушаться:
– Отсутствие аккуратности отношу к своим недостаткам – я и партию записываю крайне небрежно, закорючками какими-то. Ведь чемпионы наши – Спасский, Петросян – очень аккуратно партии свои записывали, порой и на двух бланках. О Кересе уже и не говорю. Вот у меня из-за этой самой неаккуратности около шестисот партий пропало. А может, надлежащей аккуратности у меня и при реализации преимущества не было, кто знает…
Одержимость
Марина Цветаева поясняла: «Я пишу для самой вещи. Вещь, путем меня, сама себя пишет… Слава ли, деньги ли, торжество ли той или иной идеи, всякая посторонняя цель для вещи – гибель. Вещь, пока пишется, – самоцель. Зачем я пишу? Я пишу, потому что не могу не писать».
Замените в этой цитате слово «пишу» на слово «играю», а «вещь» – на «шахматную партию», и вы получите представление о том, что значили шахматы для Виктора Корчного.
К суете, уводящей от существенного (творчества), Цветаева относила деньги, войны, новости, смену правительств, спорт, открытия, моду, «общественную жизнь», деловую жизнь, зрелища, литературные течения и конгрессы. Другими словами, всё, составляющее жизнь каждого человека. Даже любовь. Творчество и любовь – несовместимы, считала Цветаева: живешь или там, или здесь.
Нельзя сказать, что Корчного не интересовали многие из упомянутых выше вещей. Но все они проходили у него на заднем плане, на первом же безоговорочно стояли шахматы. Уверен, серое вещество мозга, занятое деревянными фигурами, занимало у него значительно больший объем, чем у кого бы то ни было.
Еще в XVI веке вынужденный эмигрировать датский астроном Тихо Браге сказал: «Мое отечество всюду, где видны звезды». Корчной, оставшись на Западе, прожил несколько месяцев в Голландии, полгода в Германии, потом постоянно жил в Швейцарии, так что у него, как и у Данте Алигьери, оказалось много маленьких родин.
На деле же его отечество было всюду, где можно было играть в шахматы. Он разыгрывал свою партию как бы в безвоздушном пространстве: Амстердам, Кёльн, Багио, Мерано, Нью-Йорк, Лондон, Париж, Брюссель, Беер-Шева, Буэнос-Айрес, Лон-Пайн и множество других больших и малых городов в действительности были для него только бивуаками. Даже Ленинград – город, в котором он провел первую половину жизни, даже маленький Волен, где протекла ее вторая половина, являлись для него не более чем географическими точками, верстовыми столбами, фоном, ничего не говорящей декорацией. Настоящая же среда его обитания оставалась неизменной: шахматная доска, тридцать две фигуры и соперник, с которым он, Виктор Корчной, вел вечное сражение.
Шахматы в его жизни лидировали с огромным отрывом от второго места, на которое даже не знаю, что и поставить: интересы менялись в зависимости от фазы жизни. С юных лет в его здании был ярко освещен лишь один зал, пусть горел огонь и в других – женщины, застолья, заграничные поездки, деньги, карты, семья, политика, поневоле вошедшая в жизнь, когда он боролся за выезд близких из Союза. Начинали мерцать и постепенно гасли огоньки в этих залах, но парадный, шахматный, оставался освещенным до самого конца.
Подруга его юности Дора Анчиполовская вспоминает, как во время одной из вечеринок, когда кто-то предложил разойтись по домам, Виктор воскликнул:
– Русский человек не уходит, пока на столе еще есть водка!
Иногда он вспоминал о своей польской крови, о гордости, о том, что не забывает обид. Иногда начинал философствовать:
– В иудаизме существуют вещи, которые роднят эту религию с шахматами – часто можно увидеть религиозного еврея, который, склонившись, часами сидит над текстом и ни слова не произносит, только головой покачивает, и таких деталей очень много. Действительно, разве не странно, что в XX веке четыре гроссмейстера из пяти были евреями – пятый был русским, американцем, англичанином или немцем. Причину этого я вижу в чисто еврейских традициях и ритуалах.
Но все эти вопросы тоже интересовали его поскольку-постольку. А когда в разговоре я вспоминал фамилию давно забытого знакомого или какой-нибудь факт, казавшийся ему ничтожным, прыскал характерным смешком:
– Сколько же, Генна, у вас мусора в голове!
Уверен: в глубине души он считал мусором всё, что не имело прямого отношения к игре.
Василий Иванчук, приезжавший к нему в Швейцарию уже в постсоветское время, обнаружил в шахматных книгах маэстро какие-то записи, пометки. Восклицательные знаки, вопросительные, короткие фразы типа «заслуживает внимания», подчеркивания, когда и варианты. Такое обращение с книгами показалось львовскому гроссмейстеру варварским, и он даже спросил Корчного, как это можно их портить. Наивный! При чем здесь книги, когда речь о самом важном в жизни! Да и другие поступки Виктора Корчного (а фактически все) тоже надо рассматривать сквозь призму его карьеры, его успеха, его жизни в шахматах, которая и была, в сущности, его настоящей жизнью.
Поначалу Корчной должен был участвовать в подготовке Петросяна к матчу с Фишером (1971). Но когда он приехал на дачу Тиграна в подмосковные Раздоры, выяснилось, что хозяин спешит на футбол: в тот день играл его любимый «Спартак». Усадив Корчного с Авербахом анализировать какую-то позицию, он отбыл в «Лужники». Виктора это настолько разозлило, что он отказался помогать Петросяну и вернулся в Ленинград. Какой футбол? Какие «Лужники»? Здесь же шахматы, к тому же – финальный матч претендентов на мировое первенство, да еще – с самим Фишером!
Ему было уже далеко за шестьдесят, когда на занятиях со сборной Швейцарии он при анализе обоюдоострой позиции пропустил тактический удар. Маэстро расстроился.
– Надо будет теперь минимум полчаса в день дополнительно заниматься тактикой, – сообщил Корчной своим опешившим коллегам.
Подошел ко мне в Вейк-ан-Зее (2008):
– Недавно слушал лекцию Юсупова, которую тот читал швейцарской сборной. Здорово! Высший класс! Вот, например, примерчик, который он нам дал. Эндшпиль. Там и фигур-то всего ничего, а попробуй реши! Я немало голову поломал, да и другие – Хуг, например, а он ведь в эндшпилях тоже кое-что понимает. Посмотрите позицию…
На следующий день – утром за завтраком, вместо приветствия:
– Ну, решили позицию? Не приступали еще? Я так и думал, я вам ее записал, держите… Подумайте, подумайте, только агрегат не включайте: ему, говорят, это – как слону дробина…
Заметив, что я пью кофе и вглядываюсь в бумажку:
– Да нет, это просто так за кофе и круассаном вам не удастся, здесь крепко подумать надо…
Неизлечимо больной игрой, он был способен, даже находясь в обществе и внешне участвуя в беседе, на самом деле думать о какой-нибудь позиции и даже вслепую анализировать ее. В такие моменты он становился задумчивым, отвечал невпопад, а невидящий взор проходил как бы сквозь собеседника. Или в пестрой компании, увидев коллегу, мог начать говорить с ним о шахматах, не гнушаясь порой и перебором вариантов. Правда, общался он главным образом с шахматистами, и я не раз видел его полностью ушедшим в себя в обществе людей, к шахматам не имеющих отношения.
Относясь к не такому уж редкому типу игроков, полагающих, что у Господа нет в мире других интересов помимо шахмат, он выделялся и на их фоне. Понимая это, сказал однажды:
– У меня проблемы в коммуникации с другими людьми. Поэтому я и делаю то, что люблю больше всего. А люблю я – шахматы и, честно говоря, не знаю, что другое мог бы делать. Это единственное, чему меня научили. Шахматы – моя жизнь, а мои партии – фрагменты ее.
Что здесь добавить? Когда у Моргана спросили о секрете его богатства, тот был короток: «Нужно день и ночь думать о деньгах. День и ночь. Не переставая. О деньгах. Только о деньгах». Виктор Корчной не переставая думал о шахматах.
О тренере «Ливерпуля» Билле Шенкли рассказывали, как кто-то его упрекнул, что футбол для него важнее жизни.
– Вы ошибаетесь, – поправил шотландец, – футбол
О том же Шенкли говорили: «Если в этот день не играл “Ливерпуль”, он отправлялся смотреть “Эвертон”. Если не играл “Эвертон”, он ехал в Манчестер. Если ничего не было и в Манчестере, он перемещался в Ньюкасл. Если футбола в этот день не было вообще, он шел в парк и смотрел, как играют дети. Если они не играли в футбол, он сам разбивал их на команды и организовывал матч». Прочтя эти строки, я тут же подумал о Корчном.