Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 44)
Я не в порядке, я знаю, что Таня, когда уходит, меня на ключ закрывает, я понимаю ведь всё. Она ходит за мной, кормит, стирает, но легко ли всё это? Легко ли сидеть здесь как в скворечнике?..
…вы хорошо написали про шахматистов, но приукрасили, конечно, всех, приукрасили. А они этого не заслуживают. Не заслуживают… Ведь кто самый умный из всех них был? Ботвинник. Без всякого сомнения, – Ботвинник! Он жил во время советской власти, вот эту советскую власть и использовал на сто и один процент. Он и был самый умный.
Я должен это сказать, потому что в книгах, которые Фюрстенберг и Воронков за мной записали, всё не то, всё не так, не так. Они сделали из меня гончую собаку, сделали из меня эдакого чудака, оригинала. Я ведь мальчишкой был, когда с Ботвинником играл. Мальчишкой. Ничего не понимал. Ничего. Гулял с девушкой перед ответственнейшей партией. Ничего, ничегошеньки не понимал. А Цюрих? И зачем я влез в эту историю – в эту сплавку, меня просто уговорили написать, я и поддался. Не нужно было делать этого, не нужно…
…сейчас я полная развалина. Да, развалина. Если вы в Минск приедете, вы меня не узнаете. Мне будет стыдно за себя, такой старый, развалившийся я стал. Да и как я принять вас смогу? Конечно, если бы вы приехали, мы могли бы месяц говорить. И о Ботвиннике, и обо всем. Жизнь не удалась, не удалась. Я ведь инвалид, полный инвалид. Вы думаете, легко жить после той операции, которая была двадцать лет назад? У Ботвинника был имидж любителя, который только в свободное время двигает фигуры. Он же на самом деле убил советские шахматы. Но вы знаете, я зла на него не держу, а что я вам сейчас говорю, так это просто поток сознания… Как у Джойса. Он ведь хорошо играл, прекрасно играл Ботвинник, но я хотел показать, что это просто игра. Игра. Всё это чепуха, ерунда…
Я знаю, вы напишете про меня, но, наверное, что-нибудь не так напишете, ведь в вашей книге, Г., вы игру облагораживаете, а это ведь только игра, игра и не больше, вы согласны? Только игра… Вы писать будете обо мне как о шахматисте, а я ведь в детстве был очень любознательный ребенок, всем интересовался, вы видели меня в этой идиотской книге Фюрстенберга на фотографиях ребенком? Мне и сейчас стыдно, что я там свои фотографии поместил. Не надо, не надо было это делать…
…книг у меня масса, а что с ними будет? Вот сейчас смотрю на них, кому они нужны, кому? А для меня это – живые люди… Я сейчас старые книги перебираю, петербургские турниры девятого, тринадцатого годов, на лица шахматистов смотрю…
А как они относились друг к другу! Это я на пороге конца вам говорю… Шахматы – это чепуха, ерунда, не больше того. Как в кости игра. Вот я смотрю на медали и призы свои… Были бы мы с вами родственными узами связаны, я бы вам всё объяснил, а так все будут судить по этим идиотским книгам.
“Ученик чародея” – на девяносто процентов – выдуманная книга. Я просто хотел показать, что я тоже был ребенком… у меня сейчас душа плачет… я ведь тогда всё подряд читал, всем интересовался, всё хотел знать… вот умру и меня сожгут, сожгут… Как Ботвинника сожгут… Я не хочу, чтобы меня сжигали…
Нет, голландец мне по поводу библиотеки не звонил, да и что, если он приедет, у нас ведь теперь всё запрещено, покупать запрещено, продавать запрещено, всё запрещено, что только у нас не запрещено… (Голос слабый очень, временами неразборчивый, в трубке что-то щелкнуло Г.С.) – Я думаю, что нас подслушивают, меня ведь всегда всю жизнь подслушивали, всю жизнь…
Я думаю, что еще семь-десять дней и меня не будет, я слабею с каждым днем, и зрение, и всё… Вот и у Ботвинника тоже было зрение… Я ухожу из жизни, понимаете, Г., ухожу. Я знаю, что со мной будет… Вы знаете, что происходит с человеком после смерти? Так вот, мою урну на Новодевичьем никто не поставит, как это с Ботвинником произошло. Мне 82 года, вы понимаете, в этом возрасте всё может случиться в любой момент… Ну причем здесь Смыслов, ему дни рождения справляют, юбилеи отмечают, а здесь – полное одиночество. Никому не нужен, никого, ничего… Какие шахматисты? Какой клуб? О чем вы говорите?
Спешите? Ну, хотя бы минутку, минутку хотя бы еще… Вот вы сейчас в город выйдете, на Амстел, до Дама дойдете, до “Краснапольского”… А я ведь… Но не забывайте, не забывайте, давайте знать… Ну, чем вы помочь мне можете, если вся жизнь зря прожита, зря. Зря… Да и кто помочь мне может… Мне не обидно, что я умру, обидно, что со мной умрет целый пласт шахматной культуры… Ну, еще немножко, мы ведь, может быть, в последний раз говорим…»
Он понимал, что, несмотря на мнимые запреты, я буду писать о нем, а, может быть, где-то и хотел этого. Когда объявлял, что сейчас будет говорить абсолютно откровенно, мне казалось, что из под маски того, роль которого он играл всю жизнь, появится наконец настоящий Давид Бронштейн, но никаких откровений не было, и всё сводилось к перепевам известных тем и всякий раз звучало имя его главного обидчика.
Встрепенулся, когда по телевидению показывали Киев, многотысячные толпы на Майдане, улицу, где жил когда-то. Как и почти каждый, он сохранил ностальгическую привязанность к потерянному раю детства, и под толстым слоем поздних отложений в нем жил мальчуган, вприпрыжку бегущий в шахматный клуб киевского Дома пионеров.
Его интеллект продолжал развиваться, приходил жизненный опыт, однако во всем остальном он оставался подростком. Человек в постоянном подростковым возрасте труден и для самого себя, и для окружающих, не желающих помнить собственное невзрослое состояние.
Коллега знаменитого физика Льва Ландау вспоминает, что «из-за его мальчишеских манер то, что он говорит, часто кажется сначала абсолютно непонятным, но если с ним упорно поспорить, то всегда чувствуешь себя обогащенным».
Такое чувство после разговоров с Бронштейном у меня возникало довольно редко. И, в отличие от Ландау, всегда стремившегося не к собственной правоте, а к «правоте физики», всегда оставалось ощущение, что Дэвик старается в первую очередь быть необычным, оригинальным.
В его жизни невозможно вычленить традиционные фазы: детство, юность, зрелость, старость. Пребывая в состоянии подростка, он стал полувзрослым человеком, после чего сразу перешел в старость. Но быть стариком не умел и не хотел, навсегда оставшись испуганным, не умеющим постоять за себя подростком.
И не его ли блистательно угадал молодой Бродский:
На люди выбирался крайне редко, всегда в сопровождении жены. Контакта с минскими шахматистами фактически не имел. Бывал изредка в клубе «Веснянка», где занимаются шахматами десятка три детей.
В последний раз за год до смерти. Рассказал что-то о себе, хотел было показать какую-то позицию на демонстрационной доске, но как ни силился, вспомнить ее не смог и очень из-за этого расстроился.
Подарил клубу две свои книги, подписал их. Дети, подготовленные взрослыми к визиту великого шахматиста, смотрели на него широко раскрыв глаза. Просили автографы, но получили их немногие: было видно, что ему стоит немалых трудов выводить на бумаге свою подпись.
Люди, которых взрослый мир не принял, очень часто лучшие друзья детей. Для взрослых они не вполне нормальны, для детей полны обаяния: выросшие, но так и не ставшие взрослыми очаровательные чудаки.
Каким виделся им маленький сгорбленный старичок, похожий на гномика из сказок, которого большие дяди и тети называли шахматным гением?
С детьми разговаривал очень простым языком; многим запомнился его совет: «Смело ставьте коня в центр, подоприте его пешкой и никого не бойтесь». Потом дети стали играть, а он ходил между столиками, приговаривая: «Не обращайте на меня внимания, я просто пришел посмотреть…»
Иногда останавливался у какой-то доски и с беззащитной улыбкой смотрел на позицию. Перед ним были те же шахматы, те же фигурки, что и семьдесят лет назад, когда он в первый раз пришел в киевский Дом пионеров. Та же игра, принесшая ему столько радости и столько печали.
Посетил и рождественский турнир, в котором играли взрослые. Заранее предупредил, чтобы не было никаких презентов: дома, мол, у него около сотни призов, которые и так девать некуда. Накануне визита боялся, что не узнают: вроде, был случай, когда зашел на какой-то турнир, но никто не обратил внимания на маленького человечка, с трудом ковылявшего между столиками. Но встретили очень тепло, аплодировали. Уходя, повторил еще раз: «Зря, зря я посвятил жизнь шахматам…»
Писал когда-то: «Ни за что на свете не поверю, что любовь к шахматам может остыть». Увы, может, как и всякая любовь. Но и – Бронштейн, написавший те строки, имел мало общего с восьмидесятидвухлетним стариком, силящимся вспомнить позицию из собственной партии.
В мае 2006 года Валерий Иванов навестил его в Минске. Он вспоминает: «Когда я собрался уже уезжать домой, сказал:
“Таня, обрати внимание: Давид Ионович Бронштейн в последний раз в жизни видит Валерия Сергеевича Иванова…”
“Давид Ионович, ну что за чушь вы говорите? Подождите, поживем еще!”