Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 48)
Не ответили. Волноваться стали.
«Тогда тень нашего человека отдайте мне. Рано нашему человеку к вам».
Отдавать не хотели, пришлось силой взять. Чтобы легче вернуться, шаман тень больного в себя вдохнул. Уши и нос заткнул, чтобы тень нечаянно с дыханьем не вышла. Крикнул, что было сил: «Мои солнечные лучи, меня отсюда тяните! Мои помощники, меня к людям тяните!»
Помощники подняли шамана. Помощники три раза шамана против солнца повернули. «Вот из царства теней вернулся, — выдохнул. — Вот тень больного принес. Теперь здоровый будет, на промысел пойдет».
Сам упал на понбур, на низкую лежанку, покрытую шкурами.
«Мне теперь уснуть дайте. Долго спать буду».
О КИВАЮЩЕМ
Было, чюхчи преследовали ходынцев.
Мидоль. Еще мидоль. Еще один дневной переход.
С нарты упал ребенок — маленький. Лежал в снегу, плакал.
Старый чюхча услышал, сказал другому: «Это кто плачет? Это ребенок плачет». Обрадовался: «Вот крепкий помощник вырастет!» Подобрал. На стойбище отвез, назвал Кивающий. Ребенок на всё всегда головой кивал.
Так время шло. Однораз старый чюхча позвал Кивающего. «Ко мне старость пришла, — сказал. — Как упавшее дерево свалила, словно обгорелый пень стал. Теперь ты в семье главный. Будешь смотреть за оленьим стадом. Вот возьми молодую девушку, вырастил для тебя».
Кивающий взял девушку, ушел к стаду. Там упражнялся в беге, в метании копья, в стрельбе из лука, в ношении тяжестей. Скоро сделался такой легкий и быстрый, ну как двухгодовалый бык, потомок дикого оленя. Научился на высоту птичьего полета прыгать, другие чюхчи даже обеспокоились: «Приемыш из вражеского племени, он там что делает?» Тайно пришли. Спрятавшись в кустах, смотрели. Кивающий так легко размахивал тяжелым копьем, будто лоскутом мокрой оленьей шкуры. Так легко прыгал через широкое озеро, будто птица вспархивала. Так громко вскрикивал, что приседали самые старые все видевшие олешки. Посмотрев, чюхчи сказали: «Это ужас, что делает! Это ужас, как опасно для нас!» Приехали к приемному отцу, сказали: «Ты старый. Скоро совсем умрешь, некому будет унять приемыша. Ну, понял нас? Теперь всё сам сделай».
Так сказав, пошли собирать людей, а старик позвал приемного сына.
«Надень чистую одежду, — сказал. — Чистую и сухую надень».
«Зачем чистую? Я эту на себе высушу».
«Как говорю, так делай!»
Кивающий послушно надел чистую сухую рубаху. Мех на ней светлый, нежный. Присел на шкуре медведя, прикрыл рубахой голые колени.
«Теперь слушай, — одобрил старик. — Ты не знаешь. Я тебе раньше не говорил. Ты мне не родной, как думаешь. Ты не чюхча».
«А кто?»
«Ходынец».
«Да как так?»
«Рожден ходынской женщиной. Я в снегу тебя подобрал. Дочь для тебя вырастил. Дал жену, дал имущество, олешков. Теперь чюхчи сердятся, считают опасным такое положение. Хотят убить. Пожалуй, сразу не ударят тебя в сердце, долго мучить будут. Так не хочу. Лучше сам убью».
Вложил в тетиву стрелу, согнул колено, как в молодости, и выстрелил.
Но в самое мгновение, когда щелкнула тугая тетива, Кивающий подпрыгнул, голова коснулась самого верха урасы, и стрела только пробила дырку в ровдуге. «Хэ! — довольно сказал старик. — Проворный стал. Быстрый стал. На близком расстоянии от стрелы уклонился. Все равно уходи. Убить тебя не могу, и защитить тебя не в силах. Завтра чюхчи придут. Беги к своему народу. Дорога к ним лежит на закат. Место узнаешь. Там снежный хребет — вершина от солнца пылает золотом, такой высокий!»
Две ночи и день жена Кивающего не спала, шила новые одежды и плакала. Так сильно плакала, что, не видя иглы, в кровь исколола пальцы. А на третье утро Кивающий уехал. С собой не взял ни лука, ни копья, только маленький поясной нож из китового уса. В дороге напали на него десять молодых воинов чюхчей, он этим ножичком всех убил и взял себе полное вооружение: кожаный панцирь, копье и колчан. А потом, когда золотом запылала вдали тень высокого хребта, увидел ходынского юношу. Ходынец испугался и стал убегать. Но Кивающий ехал быстрее. Догнав, ухватил бегущего оленя за рог. Ходынский юноша отвернул в другую сторону, а Кивающий опять догнал, и опять ухватил за рог. Юноша встал посреди снегов и заплакал: «Ну, если стал я для тебя таким, как добыча, убей меня».
«Убью, — согласился Кивающий. — Но сначала скажи, кто ты?»
«Сын ходынского князца. Младший сын. Раньше нас было три брата. Один на стойбище, а я — вот».
«А третий?»
«Потерялся».
«Как давно?»
«Я и не помню».
«Потерялся, когда чюхчи за вами гнались?»
«Вижу, ты все знаешь. Вижу, ты за другим братом пришел».
«Такими словами меня не встречай. Другими словами меня встречай».
«Какими другими? — с надеждой спросил ходынский юноша. — Почему другими надо встречать?»
«Я — твой потерянный брат. Одежда на мне чужая, но тело рождено нашей матерью».
Ходынский юноша обрадовался. Они поздоровались, обнялись, перестали бояться друг друга.
«Где стойбище?»
«За тем холмом».
«Там сейчас три урасы?»
«Ты опять угадал. Одна — моего брата, другая — моя, третья — соседа».
«Ну, едем, — сказал Кивающий. — Теперь стойбище будет больше. Давно родственников не видел».
«Едем, — согласился ходынский юноша. — Только давай я первым поеду. Если ты поедешь впереди, мужчины увидят чужого и убьют!»
«Нет, я первый! — заспорил Кивающий. — Если мужчины увидят, что я за тобой еду, подумают — за тобой гонюсь. Тогда точно убьют».
«Нет, я первый!»
«Да почему?»
«Кто с хорошими новостями, тот всегда первым едет!»
Поехали рядом. Гнали так быстро, что задние олени все время напирали на передних. Когда подъехали к стойбищу, люди тревожно забегали, ладони стали приставлять ко лбу. «Хэ! Кажется, молодой чюхча преследует ходынского человека!» На Кивающего посыпалась туча стрел. Их летело так много, как снежной пыли. Но потом сияющее снежное облако осело, и люди снова увидели Кивающего. Он стоял и весело очищал одежду.
О СТРАШНОМ ЗВЕРЕ
Звали — Келилгу. Был тяжелый.
Ходил с широко раскрытой пастью.
Лапы с такими длинными когтями — как сабельки русских.
Однажды пастух пропал. Может, попал в плен к медведю — к деду сендушному босоногому, тот сделал его работником. А может, заблудившись, с ума сошел. Пропавшего пошел искать Кивающий. Увидел Келилгу, сразу понял, что это он пастуха съел. Спасаясь, побежал от страшного. Громко кричал на ходу: «Эй, Келилгу, смейся! Эй, Келилгу, будь доволен! Я жирный, скоро меня съешь. Мои олени жирные, скоро их съешь».
«Ха-ха!» — Келилгу так рассмеялся, что пасть его еще шире раскрылась. Верхняя челюсть коснулась волосатой спины, а нижняя упала на серую тоже волосатую грудь. Даже остановился, чтобы помочь себе кривыми лапами, иначе не мог собственную пасть захлопнуть.
Пока так делал, Кивающий отбежал.
Но в скором времени, сшибая кочки, Келилгу снова настиг его.
Спасаясь, крикнул: «Эй, Келилгу, смейся! Эй, Келилгу, будь доволен! Я жирный, скоро меня съешь. Мои олени жирные, скоро их тоже съешь».
«Ха-ха!» — довольно рассмеялся Келилгу, и его челюсти широко раздвинулись, касаясь волосатых спины и груди. Так широко раздвинулись, что снова пришлось пускать в ход лапы.
Так в преследовании достигли стойбища.
Ходынцы увидели бегущих, все собрались вместе.
Так много их собралось, что число людей определялось цифрой предел знания. Все вместе напали на Келилгу, убили страшного копьями. Долго убивали. Правда, и Келилгу убил многих. Подпрыгивал высоко, кусал зубами и царапал лапами. Даже Кивающего ударил.
О ТОМ, КАК УБИВАТЬ СТАЛИ
Древние люди были.
Один человек лося убил.