Геннадий Колодкин – Дарвинист (страница 2)

Первым дернулся Брут. Молодой, с мускулами, перекатывающимися под лоснящейся шерстью, он всегда ходил тенью Клыка, ожидая своего часа. Он издал короткий, самоуверенный крик и оскалил желтоватые клыки. Это был вызов.

Ответом ему стал рев Грома – обезьяны не такой массивной, но жилистой и злой, с глазами, полными застарелой обиды. Он годами был вторым после Клыка, его верным «помощником», и считал трон своим по праву.

Иерархия, выстраиваемая годами, рухнула в один миг. Начался первобытный хаос.

Воздух взорвался визгом, криками и глухими ударами. Брут и Гром сцепились в центре поляны, превратившись в яростный клубок шерсти и мышц. Это был не просто бой, это был акт творения нового порядка. Каждая обезьяна в стае инстинктивно понимала: сейчас решается ее будущее место под солнцем.

Остальные не остались в стороне. Помощники Грома, его «лейтенанты», тут же набросились на тех, кто посмел выказать симпатию Бруту. Самки с детенышами в панике забились на самые высокие ветки, их крики смешивались с ревом дерущихся самцов. Молодняк, еще вчера беззаботно игравший, теперь в страхе жался к матерям, впитывая первый и главный урок жизни: сила решает все.

Драка была короткой и жестокой. Брут, полный молодой, неудержимой ярости, оказался сильнее. Он вцепился в плечо Грома, рванул, и тот, взвыв от боли, рухнул на землю. Брут не стал его добивать. Он встал над поверженным врагом, ударил себя кулаками в грудь и издал победный рев, который эхом прокатился по джунглям.

Все замерло. Скандал утих. Новый закон был написан.

Брут стал вожаком.

И сразу же началось распределение ценностей. На поляне лежала огромная связка бананов, добытая еще при старом вожаке. Брут, тяжело дыша, подошел к ней. Он неторопливо выбрал самый крупный и спелый плод и начал есть. Никто не смел пошевелиться. Вся стая, измученная и взбудораженная, с голодными глазами следила за каждым его движением. Он ел медленно, с наслаждением, демонстрируя свое право. Он – главный. Он ест первым.

Когда Брут насытился, отбросив недоеденную кожуру, он кивнул в сторону Грома. Тот, хромая и зализывая рану, покорно подошел. Теперь он был первым помощником. Ему и еще паре самых сильных самцов, примкнувших к Бруту в драке, было позволено взять свою долю. Они ели быстро, с опаской оглядываясь на нового вожака.

Затем настал черед «вторых» – тех, кто был достаточно силен, чтобы заявить о себе, но не посмел бросить вызов лидеру. Они расталкивали друг друга, урча и отвоевывая бананы получше.

И только когда и они наелись, к остаткам пиршества допустили «чернь». Старые, слабые, молодые самцы без авторитета и самки без сильных покровителей – они подбирали то, что осталось. Помятые плоды, обрывки, кожуру. Они ели в унизительной спешке, готовые в любой момент отскочить от удара более сильного сородича. Иерархия была выстроена. Жестко, наглядно, по самому примитивному закону.

Прошло несколько дней. Стая привыкала к новому порядку. И теперь, наблюдая за ними, можно было безошибочно определить, кто есть кто, даже не видя процесса дележа пищи.

Вот молодой самец по имени Хвост, один из аутсайдеров, робко подходит к Грому, который отдыхает на толстой ветке. Гром лениво поворачивает голову. Хвост опускает взгляд, издает тихий, подобострастный звук и начинает аккуратно, пальцами, перебирать шерсть на спине могучего помощника вожака. Он ищет не блох – их, может, и нет вовсе. Это ритуал. Акт подчинения. Слабый обыскивает сильного, признавая его превосходство.

А сам Брут сидит выше всех. К нему никто не смеет подойти с подобным предложением. Его шерсть – неприкосновенна. Он – вершина пирамиды. Он никого не обыскивает и не позволяет обыскивать себя. Он просто смотрит на свои владения, на свою стаю, где каждый знает свое место, завоеванное в драке и скрепленное страхом. И в его глазах нет ни гордости, ни радости. Только холодная, вечная бдительность. Ведь он знает: где-то внизу, в рядах «черни» или даже среди его «помощников», уже подрастает новый Брут, чьи мускулы наливаются силой, а в глазах загорается огонь бунта. Таков закон. И он не меняется. Ни в джунглях, ни, как говорят, в мире людей.

СОВЕСТЬ НАСЛЕДСТВЕННАЯ

Барон фон Рихтер, или просто Барс, был веймаранером в пятом поколении. Его серебристая шерсть лоснилась даже в тусклом свете петербургской осени, а янтарные глаза смотрели на мир с врожденным аристократизмом. В его роду были чемпионы выставок, верные спутники дипломатов и даже один пес, которому, по семейной легенде, пожимал лапу сам великий князь. Барс жил в профессорской квартире на Петроградской стороне, и его жизнь была так же размеренна и интеллигентна, как лекции его хозяина, Антона Павловича, по истории искусств.

Совесть для Барса была не пустым звуком. Она была вшита в его генетический код, как умение делать стойку или приносить дичь, не помяв пера. Он никогда не клянчил еду со стола, а лишь деликатно садился поодаль, выражая взглядом вежливое ожидание. Он не лаял на курьеров, а встречал их сдержанным вилянием хвоста. Если случайно в азарте игры он задевал фарфоровую статуэтку на нижних полках стеллажа, он не убегал, поджав хвост. Нет, он ложился рядом, клал голову на лапы и с виноватым вздохом ждал прихода Антона Павловича, чтобы принять укор с достоинством.

«Совесть – это нечто наследственное, – любил говорить профессор своим студентам, поглаживая Барса по умной голове. – Это память рода, моральный камертон. Посмотрите на него. Он не просто дрессирован, он воспитан поколениями своих предков, живших в приличных домах».

Однажды в их размеренную жизнь ворвался хаос в виде маленького, чумазого щенка, которого дочь профессора, Катя, подобрала у метро. Его назвали Жулик. Имя полностью соответствовало его натуре. Жулик был дитя улиц, его родословная терялась в подворотнях и на пустырях. Совесть для него была абстракцией. Он воровал котлеты со стола, грыз ножки антикварных стульев и с упоением гонял голубей, считая это высшим проявлением доблести.

Барс смотрел на это с немым укором. Он пытался быть наставником. Когда Жулик в очередной раз тащил с вешалки хозяйский ботинок, Барс преграждал ему путь, мягко, но настойчиво забирал трофей и относил на место. Он делился своей едой, хотя Жулик норовил съесть и его порцию. Он показывал, как нужно просить ласку – не напрыгивая и пачкая брюки, а аккуратно положив голову на колени.

Жулик учился, но его природа брала свое. Самым большим его грехом была страсть к помойкам. Запах вчерашнего супа и заветренной колбасы манил его, как сирена Одиссея.

В один из дождливых вечеров, во время прогулки, Жулик учуял особенно соблазнительный аромат, идущий от переполненных баков. Он рванул поводок из рук Кати и нырнул в кучу мусора. Через мгновение оттуда раздался визг. Большая бродячая собака, считавшая эти баки своей территорией, вцепилась в наглого щенка.

Катя закричала. Антон Павлович замер в растерянности. А Барс… В его янтарных глазах не было ни секунды сомнения. Забыв о своем аристократизме, о чистой шерсти и врожденной брезгливости, он сорвался с места. Это был не элегантный галоп чемпиона, а яростный, первобытный бросок. Он врезался в бродягу, и на мгновение двор огласился рыком и визгом.

Барс не был бойцом. Его предки охотились на уток, а не дрались в подворотнях. Но в этот момент в нем говорила не кровь чемпионов, а нечто более древнее и важное. Совесть. Ответственность за того, кто был слабее и глупее. Он не мог поступить иначе.

Когда Антон Павлович оттащил драчунов, Барс стоял, тяжело дыша. Его бок был оцарапан, а безупречная серебристая шерсть испачкана грязью и чем-то липким из мусорного бака. Жулик, скуля, жался к его ногам.

Дома, когда рану обработали, а грязь смыли, Барс лежал на своем коврике. Он не выглядел как герой. Он выглядел уставшим и немного смущенным, словно нарушил какой-то неписаный кодекс приличий. Жулик подполз к нему и впервые в жизни не попытался отобрать игрушку или залезть в миску. Он просто лег рядом и осторожно, почти невесомо, вылизал Барсу ухо.

В этот вечер Антон Павлович долго смотрел на своих собак.

«Да, совесть – это нечто наследственное, – тихо сказал он, обращаясь скорее к самому себе. – Она передается из поколения в поколение. Но иногда… иногда она передается не только по крови. Иногда она передается через поступок. От одного сердца – другому».

И глядя, как маленький уличный сорванец доверчиво прижимается к своему благородному спасителю, профессор понял, что сегодня род Жулика, возможно, впервые в своей безымянной истории, получил свой первый урок совести. И урок этот был преподан не словами, а поступком веймаранера в пятом поколении, чье благородство оказалось сильнее инстинктов и глубже любой родословной.

СИЛА И УМ

Тишина в старой профессорской квартире была густой, как пыль на корешках книг. Она нарушалась лишь скрипом паркета под ногами хозяина, Льва Аркадьевича, и тихим гудением холодильника из кухни. Его гость, Николай, сидел в глубоком кресле, зажав в пальцах остывшую чашку чая. Они были друзьями с университетской скамьи, и их споры, начавшиеся полвека назад, казалось, так и не закончились, лишь меняли декорации.

– С потерей агрессивности теряются родовые свойства, – задумчиво произнес Лев Аркадьевич, глядя на своего старого сеттера, мирно дремавшего у камина. – Шерсть хуже. Даже среди общественных людей все-таки наследственные свойства имеют место. Посмотри на портреты. Лихачев – типичный интеллигент, явно голубая кровь. В лице, в осанке – порода.