Геннадий Колодкин – Дарвинист (страница 3)

Николай хмыкнул, проведя рукой по своей редкой седине.

– Но шерсть хуже, – повторил он, словно пробуя фразу на вкус.

– А? Шерсть хуже, да, – кивнул Лев Аркадьевич, возвращаясь к своей мысли. – Так что поведение общественное, оно все-таки в какой-то степени наследственное. Иначе не существовало бы Бога.

Николай чуть подался вперед. Этот поворот был ему знаком.

– У нас существует какой-то внутренний главарь, – продолжал профессор, жестикулируя сухой, узловатой рукой. – Наверное, это в племенах еще родилось. Наверное, в племени был какой-то главный старик, который направлял племя ради выживания.

– Бог – выдумка, обобщение… – начал было Николай, но Лев Аркадьевич его перебил, не слушая.

– Но если б не было генетической подоплеки, Коля! Желания внутреннего, ощущения, чтоб кто-то должен тобой командовать, свершать твои дела – это же объединяющая сила! Племена первобытные – они ж тогда целиком уничтожались в междоусобицах. Оно выживало только тогда, когда слушались старика, который что-то знал. Этим и выжили. А те, у которых анархия полная, их просто уничтожали. Они не могли координированно существовать.

Он остановился у окна, глядя на сумерки, сгущавшиеся над городом. Огни фонарей проступали сквозь синеву, как первые звезды.

– Постепенно это дошло до совершенства. Это уже имеет тип врожденности. И постепенно, когда степень организации какого-то племени достигла совершенства, это стало распространяться на многие другие племена. Люди уже врожденно знали, что должен быть среди них главный. Что интересно, – он обернулся, и глаза его блеснули из-под густых бровей, – что лидер может быть физически слабым. Главное – содержание. Эта случайность, которая стала жесткостью.

Далеко отсюда, в пространстве и времени, где воздух пах дымом и сырой землей, сидел у огня старик по имени Кор. Его тело было иссохшим, руки – сетью морщин и вен, а ноги едва держали его. Но когда он говорил, племя замолкало. Даже самые сильные охотники, чьи мышцы бугрились под шкурами, опускали глаза.

Этой ночью было тревожно. С севера пришел чужой запах – запах другого племени, голодного и злого. Молодые воины, ведомые крепким и яростным Унгом, рвались в бой.

– Мы сокрушим их! – рычал Унг, потрясая копьем. – Их мало, мы сильнее!

Но Кор качал головой.

– Нет. Мы уйдем.

Племя зароптало. Уйти? Оставить свою пещеру, свои охотничьи угодья?

– Ты стал слаб, старик! – крикнул Унг. – Твоя кровь остыла!

Кор поднял на него выцветшие, но ясные глаза.

– Моя кровь остыла, но мой разум видит дальше, чем твой гнев. Я видел их след. Они идут не охотиться. Они бегут. А бегут они от того, что сильнее их. От великого холода, что ползет с гор. Если мы останемся здесь, мы встретимся не с ними, а с голодной смертью, которую не пронзить копьем.

Он говорил тихо, но его слова ложились на племя тяжелее камней. Он рассказал им о приметах, которые видел: о птицах, улетевших раньше срока, о странном поведении зверей, о ветре, который нес ледяное дыхание с ледника. Он не приказывал. Он просто складывал разрозненные куски мира в единую, пугающую картину.

Унг сжал кулаки, но промолчал. Он был силой племени, но Кор был его разумом. И каждый в племени, от женщины, качающей младенца, до юнца, впервые взявшего копье, чувствовал это. Внутри них жило знание: без силы Унга им не добыть мамонта, но без мудрости Кора они не переживут зиму. Это было неписаным законом, вросшим в их кости.

Ночью, когда племя, повинуясь старику, собирало свои скудные пожитки, к Кору подошел маленький мальчик, его внук.

– Дед, – прошептал он, – почему все слушают тебя, а не Унга? Он же самый сильный.

Кор положил свою сухую руку на голову мальчика.

– Сила ломает ветки. А разум видит, куда дует ветер. Однажды, малыш, ты поймешь, что самый главный в стае – не тот, кто громче рычит, а тот, кто знает, где найти воду. Это знание случайно родилось у кого-то из наших предков. А потом стало таким же нужным, как огонь. Оно стало нашей сутью.

Они ушли на рассвете, оставив позади обжитую пещеру. Через несколько дней на их стоянку пришло чужое, ослабевшее племя. Они нашли лишь холодный очаг. А еще через неделю с гор сошел невиданный буран, который завалил все ущелье снегом, похоронив под собой и пришлых, и всякую надежду на выживание для тех, кто решил бы остаться.

Племя Кора выжило. Они нашли новую долину, защищенную от ветров. И врожденное знание о том, что должен быть главный, тот, кто видит дальше других, укрепилось в них еще сильнее, передаваясь из поколения в поколение, как передают секрет добычи огня или форму наконечника для копья.

Случайность, ставшая жестким законом выживания.

О РЕФОРМАТОРАХ

Старый профессор, Аркадий Львович, отложил книгу и посмотрел на своего бывшего студента, а ныне молодого, амбициозного политика Игоря. Они сидели в профессорской квартире, заваленной книгами, среди запаха пыли и старого дерева. За окном шумел вечерний город, но здесь, в этом тихом убежище, время текло иначе.

– Так вот, – Игорь нервно провел рукой по волосам, его глаза горели фанатичным блеском. – Эти прыткие прыгнули, сидят у власти. Дальше что происходит? Дальше должны тоже прыткие, но более умные их вытеснять? И так постепенно власть умнеет? Или наверху вообще не бывает умных?

Аркадий Львович усмехнулся в седую бороду. Он видел этот огонь в глазах десятков студентов. Огонь, который мог согреть, а мог и сжечь дотла.

– Ум… – протянул он. – Понятие растяжимое, Игорь. Вот смотри, Морозов-купец тоже был прагматист, финансист до мозга костей. Но, однако, он театр создал…

– И с большевиками якшался! – подхватил Игорь.

– Именно. Он понимал, что там, в этом кипящем котле, зреет что-то более прогрессивное. Он чувствовал, что старая Россия зашла в тупик. И большевики для многих тогда казались лекарством. Просто, возможно, теперь необходима очередная инъекция…

Игорь кивнул, ему нравилась эта мысль. Резкая, хирургическая.

– Но видишь ли, в чем беда, – продолжил профессор, подняв палец. – Голый прагматизм не дает перспективы. Конечно, это заманчиво – коллектив коммунистического общества, когда все равны, когда все занимаются наукой… А довели до чего? До уравниловки в нищете. Надо было где-то уступить. И Марксу, и Энгельсу надо было знать, что эгоизм приобретательский, он будет в людях всегда. Его нельзя выжечь каленым железом. Его надо было как-то смирить с общественными делами. Найти компромисс… Меньшевики, наверное, были более правы, те не хотели сразу, резко ломать все. Хотели реформами.

Он встал и подошел к окну, глядя на огни города.

– И ведь делали эти реформы! Вспомни – Александр Второй. Отменил крепостное право не потому, что крепостные с вилами пришли, а потому что оно стало невыгодно для развития производства. Это типичный, здоровый вариант, когда можно и нужно делать крупные реформы. Нет – стали ломать, все портить. Сделали бомжей главными, дали им пистолеты – ну и что? Сельское хозяйство пришло к голоду. Черт-те что.

Он обернулся, его взгляд стал строже.

– Запомни, Игорь, как ни странно это звучит для молодого и горячего ума, революция не может дать положительного эффекта. Она как мутация. Представь, что мы посветили на куриные яйца ультрафиолетовыми лучами и ждем, что – хоп! – из одного вылупится гений. Такого не может быть. Даже одного-единственного положительного свойства не появится. Все мутации будут пагубны.

– Почему? – Игорь нахмурился. – Иногда же мутации полезны, двигают эволюцию.

– Да, но когда? Когда организм примитивен и представляет собой несколько молекул, там случайное изменение может сыграть роль. Но чем сложнее система, тем меньше шанс, что случайное вмешательство ее улучшит. Возьми книгу Толстого и наугад проткни шилом несколько страниц. Думаешь, среди исковерканных слов появится совершенство? Никогда! В книге все настолько связано и скоординировано. Так и общество, так и организм – он настолько закончен в своей сложности. Как случайная мутация может дать зрачку глаза совершенство? Никак.

Профессор вернулся в кресло и посмотрел на Игоря почти с отеческой нежностью.

– Это может быть достигнуто только путем реформ. Медленных, постепенных. Как это происходит в природе? Количество особей огромно. Идет постоянный отбор. Перемножаются именно те, которые находят некоторые преимущества. Один в остроте глаза, другой в остроте уха, третий в густоте подшерстного покрова… И вот эти все отдельные, крошечные свойства, которые дали возможность выжить, совокупляются и соединяются уже в более совершенный, законченный организм. Понимаешь? Эксперимент ставит вся популяция, весь коллектив. А оттачивается он за счет того, что гибнут несовершенные. И отдельные удачные находки подхватываются и сохраняются в процессе, который мы называем любовью, продолжением рода.

Он сделал паузу, давая Игорю осмыслить сказанное.

– А если бы сами мутации, эти резкие искажения, давали эффект – это была бы мистика. Откуда возьмется положительный эффект из хаоса? Нет. Настоящий прогресс – это всегда коллективное творчество больших групп. Медленное, мучительное, но единственно верное. Твои «прыткие» – это мутация. Они могут разрушить старое, но построить новое, жизнеспособное, они не в силах. За ними придут не «более умные прыткие», а те, кто умеет не ломать, а чинить. Не прыгать, а идти. Реформаторы, а не революционеры. И только тогда власть начнет не то чтобы умнеть, а становиться более… органичной. Более соответствующей сложности жизни.