Геннадий Колодкин – Дарвинист (страница 1)
Геннадий Колодкин
Дарвинист
ДАРВИНИСТ
Геннадий Колодкин
Глава 1
ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОСТЬ
1.
Профессор Аркадий Львович Сомов любил простые вещи. Не в смысле примитивные, а в смысле – элегантные в своей основе. Как любил повторять Эйнштейн: «Все следует упрощать до тех пор, пока это возможно, но не более того». Иллюзия Шарпантье, или, как он ее называл для студентов, «иллюзия предрасположенности», была именно такой вещью: простой, изящной и вскрывающей глубокие механизмы нашего сознания.
В его кабинете, заставленном книгами и старыми научными приборами, всегда лежали на бархатной подкладке два шара. Они были абсолютно идентичны на вид: гладкие, черные, размером с бильярдный. Но один был выточен из свинца, а другой – из легкого, почти невесомого пластика.
Сегодня у него в гостях был молодой журналист, бойкий парень по имени Олег, писавший статью о «загадках человеческого мозга».
– Итак, Аркадий Львович, вы утверждаете, что мы постоянно обманываемся? – с легкой провокацией спросил Олег, готовя диктофон.
– Не обманываемся, – мягко поправил профессор. – Мы прогнозируем. Мозг – это машина для предсказаний. Смотрите.
Он протянул Олегу сначала свинцовый шар. Журналист взял его, и его рука заметно просела под неожиданной тяжестью.
– Ого! Тяжелый.
– А теперь этот, – Сомов подал пластиковый.
Олег взял его с той же готовностью, но рука взметнулась вверх, почти выронив обманчиво легкий предмет.
– Фух, а этот почти ничего не весит.
Профессор несколько раз повторил процедуру, давая Олегу то один, то другой шар. Мозг журналиста быстро адаптировался, мышцы заранее напрягались в ожидании веса или, наоборот, расслаблялись. Он создавал предрасположенность, предварительное намерение.
– А теперь, – сказал Сомов с хитрой улыбкой и достал из ящика стола два других шара, на этот раз выточенных из дерева и абсолютно одинаковых по весу. – Какой из них тяжелее?
Олег взял по шару в каждую руку. Он подержал их, взвесил, прикрыл глаза, сосредоточился.
– Этот… – он указал на шар в правой руке. – Этот определенно тяжелее. Ненамного, но чувствуется.
Профессор усмехнулся.
– Они одинаковые. До грамма. Ваш мозг только что создал для вас реальность. Он привык, что черный шар может быть либо очень тяжелым, либо очень легким. Когда вы взяли два средних, он не смог принять их как «просто одинаковые». Он начал искать разницу, опираясь на предыдущий опыт, и нашел ее там, где ее нет. Это и есть иллюзия предрасположенности. Мы выносим суждение до того, как получаем все факты.
– И это… нормально? – спросил Олег.
– Это необходимо для выживания! – с жаром ответил профессор. – Представьте себе антилопу в саванне. Она видит колыхание травы. Она не будет стоять и анализировать: «Это ветер? Или просто лев потягивается после обеда?» Нет! Ее мозг мгновенно создает предварительное намерение: «Опасность! Бежать!» Эта ошибка – принять ветер за льва – стоит ей всего нескольких калорий. А вот обратная ошибка – принять льва за ветер – будет стоить ей жизни. Наша способность создавать предрасположенность, давать предварительную оценку – это эволюционный дар.
Он сделал паузу, его взгляд стал серьезнее.
– Знаете, кто никогда не ошибается в этом тесте?
Олег пожал плечами.
– Мои пациенты из клиники. Шизофреники.
Профессор вспомнил своего пациента, тихого и отрешенного молодого человека по имени Кирилл. Когда Аркадий Львович проводил с ним этот эксперимент, Кирилл без малейшего удивления брал то тяжелый, то легкий шар. Его мышечная реакция была точной, но какой-то механической, лишенной предвкушения. А когда ему дали два одинаковых деревянных шара, он подержал их секунду и спокойно констатировал:
– Они одинаковые.
Никаких сомнений. Никаких иллюзий. Безошибочная оценка.
– Вы думаете, это хорошо? – спросил профессор у журналиста, словно продолжая свой внутренний диалог. – Кирилл видит мир таким, какой он есть, в каждый конкретный момент. Его мозг не строит мостов между прошлым опытом и будущим ожиданием. Он не создает «предварительного намерения». И это ужасно.
Олег непонимающе смотрел на него.
– Это дает ему дефект перспективы, – пояснил Сомов. – Он не может спланировать день, потому что для него будущее – это не серия вероятностей, основанных на прошлом, а просто черный ящик. Он не может понять намек или иронию, потому что не считывает предварительный контекст. Его мир рассыпается на миллиарды несвязанных «здесь и сейчас». Он видит деревья, но не видит леса. Его безошибочность – это не дар, а проклятие. Она лишает его способности жить в потоке времени, связывать причину и следствие, надеяться, мечтать, любить… Ведь все это – лишь формы прекрасной, жизненно необходимой предрасположенности.
Профессор замолчал, глядя на два одинаковых деревянных шара в руках Олега.
– Мы ошибаемся, чтобы жить, – тихо заключил он. – Наш мозг постоянно пишет черновик будущего, основываясь на прошлом. И эта иллюзия, эта готовность обмануться, и есть то, что делает нас людьми. То, что позволяет нам сделать шаг в завтрашний день, даже не зная наверняка, окажется он тяжелым, как свинец, или легким, как перышко.
2.
Олег медленно положил шары обратно на стол, словно они вдруг стали хрупкими. Слова профессора гудели у него в голове, превращая простой фокус в притчу о человеческой природе. Он посмотрел на свой диктофон, на мигающий красный огонек, и понял, что его статья о «загадках мозга» только что обрела сердце.
– Но… Кирилл… – начал Олег, подбирая слова. – Он получает какое-то лечение? Можно ли научить его мозг снова ошибаться?
Аркадий Львович тяжело вздохнул и подошел к окну, за которым начинался осенний вечер. Город зажигал первые огни, каждый из которых был результатом чьего-то плана, чьей-то предрасположенности.
– В этом и заключается трагедия, Олег. Мы пытаемся медикаментозно восстановить химический баланс в его мозгу, чтобы эти «мосты» между прошлым и будущим начали снова выстраиваться. Но это все равно что чинить сложнейший часовой механизм кувалдой. Иногда нам удается добиться ремиссии. Кирилл начинает лучше ориентироваться в быту, может поддержать простой разговор о погоде на завтра. Но я вижу в его глазах… не радость возвращения, а колоссальную усталость.
Профессор обернулся. Его лицо в сумерках казалось высеченным из камня.
– Представьте, что вы всю жизнь прожили в абсолютно тихой комнате. И вдруг кто-то включает радио на полную громкость. Для нас этот шум – музыка, информация, жизнь. Для него – оглушающая какофония. Мир ожиданий, намеков, недосказанностей, вероятностей, который для нас естественен, для него – мучительный хаос. Он снова начинает «предугадывать» вес шара, но это не приносит ему облегчения. Наоборот, он начинает бояться ошибиться. Его безошибочный мир был хоть и плоским, но безопасным.
Олег вспомнил, как сам легкомысленно подбрасывал шары, как его мышцы играли, готовясь к весу. Это была игра. Для Кирилла, выходящего из своего состояния, та же игра превращалась в экзамен, который он боялся провалить.
– Я навещал его на прошлой неделе, – продолжил Сомов тихим голосом. – Он сидел в саду клиники и просто смотрел на падающие листья. Я спросил, о чем он думает. Знаете, что он ответил? «Каждый лист падает по своей траектории. Их нельзя предсказать. Они просто падают».
Профессор помолчал, давая фразе повиснуть в воздухе.
– Он не видел в этом красоты осени. Не думал о приходе зимы или будущей весне. Он не вспоминал детство, когда сгребал такие же листья в кучи. Он видел лишь серию несвязанных физических явлений. Идеальный, беспристрастный наблюдатель. И самый несчастный человек на свете.
В кабинете стало совсем темно. Олег не решался нарушить тишину. Он чувствовал, как границы его понимания мира расширяются и трещат по швам. Его собственная способность раздражаться из-за пробок на дорогах (предварительная оценка потерянного времени), радоваться пятнице (предрасположенность к отдыху), выбирать подарок девушке (прогноз ее реакции) – все это было не просто набором привычек, а самой тканью его существования. Тканью, которой Кирилл был лишен.
– Так что, когда в следующий раз поймаете себя на том, что судите о книге по обложке или о человеке по первому впечатлению, – профессор включил настольную лампу, и ее теплый свет вырвал их из полумрака, – не корите себя слишком сильно. Вы просто подтверждаете, что вы – живой. Что ваш мозг работает, строит прогнозы, рискует и ошибается. Он создает для вас непрерывную историю, а не смотрит слайд-шоу из отдельных моментов.
Аркадий Львович взял в руки один из деревянных шаров и задумчиво повертел его.
– Наша жизнь – это не сумма точных фактов. Это повесть, которую мы сами себе рассказываем, постоянно забегая вперед. И в этой повести иллюзии, ожидания и даже ошибки куда важнее безупречной, но мертвой точности. Пожалуй, это и есть главный парадокс сознания. И самая большая его ценность.
ЗАКОН ДЖУНГЛЕЙ
Старый Вожак, Клык, пал. Не от болезни и не от клыков леопарда, а от времени. Его огромное, изношенное тело лежало под сенью баньяна, и стая, еще вчера гудевшая от его грозного рыка, замерла в напряженной тишине. Вакуум власти – самое опасное, что может случиться в джунглях. И он заполнился мгновенно.