Геннадий Казанцев – Сквозь века. Лекарь без имени (страница 6)

Андрей не знал этого слова. Но по тому, как оно было сказано, — веско, будто вручали, — он понял, что это не оскорбление.

Позже, во дворе, он спросит у Публия, что оно значит. И мальчишка, округлив глаза, шёпотом, с уважением объяснит.

«Медик».

Лекарь.

Так закончилось его рабство на кухне.

В тот же день его отмыли — по-настоящему, в маленькой домашней бане, о существовании которой он и не подозревал, — и выдали новую одежду: простую, серую тунику до колен, подпоясанную верёвкой, и грубые кожаные сандалии на деревянной подошве. Свою прежнюю одежду — ветровку, футболку, джинсы, ботинки — он сложил и спрятал сам, свернув в тугой узел и сунув в дальний угол своей каморки, под тюфяк. Вместе с телефоном. Это было всё, что осталось у него от дома. От себя настоящего.

Переодевшись в чужое, серое, он посмотрел на свои руки, торчащие из непривычно широких рукавов, и не узнал их. Руки были прежние. А всё остальное стало другим.

Вечером Публий, помогавший ему таскать в новую каморку — теперь поближе к господской половине — его нехитрый скарб, вдруг стал серьёзным. Мальчишка присел рядом на корточки и, старательно подбирая слова, чтобы Андрей понял, рассказал ему то, о чём в доме, как оказалось, знали все, но вслух старались не говорить.

У хозяина есть сын. Единственный. Поздний, любимый — жена Гнея умерла родами, и старик всю нежность, на какую был способен, отдал мальчику. Сыну лет пятнадцать. И сын болен.

Публий не знал слов, чтобы назвать болезнь. Он показал жестами. Прижал руки к груди, захрипел, изображая, как трудно дышать. Показал, как человек задыхается, ловит воздух ртом, синеет. Потом развёл руками: и никто ничего не может сделать. Ни один лекарь. А их приводили много — Публий загнул несколько пальцев, — и все уходили, разводя руками. А хозяин с каждым разом всё мрачнее.

Андрей слушал, и внутри у него холодело — но не от страха на этот раз. От понимания.

Вот зачем.

Вот зачем спокойный мудрый старик, сам сведущий в травах и в устройстве тела, покупает за гроши на невольничьем рынке чужака в невиданной одежде — только потому, что тот на глазах у всех вернул к жизни забившегося в падучей человека. Утопающий хватается за соломинку. Отец, у которого на глазах медленно умирает единственный сын, а все учёные лекари бессильны, — этот отец купит хоть варвара, хоть колдуна, хоть самого демона, если увидит в нём тень надежды.

Его купили не как лекаря.

Его купили как последнюю надежду.

Андрей сидел на новом тюфяке, в чужой серой тунике, в чужом мире, за две тысячи лет от дома, и чувствовал, как на плечи ложится тяжесть, знакомая ему до тошноты. Тяжесть чужой жизни, которую вот-вот вложат ему в руки. Он знал эту тяжесть по работе. Но там, дома, за ним были больница, реанимация, врачи, лекарства, целая система. А здесь за ним не было ничего. Только его голова и его руки.

И мальчик, который задыхается.

«Что там может быть, — думал он лихорадочно, глядя в темноту. — Пятнадцать лет, приступы удушья, хрипы, синеет… Астма? Похоже на астму. Или сердце — порок какой-нибудь, врождённый? Или что-то с лёгкими…»

Он не знал. Он ещё не видел мальчика. Он не мог обследовать его, не мог снять плёнку, послушать фонендоскопом, сделать снимок. У него не было ничего из того, чем ставят диагноз.

А завтра или послезавтра его к этому мальчику приведут. И будут ждать чуда.

Публий давно ушёл. В доме всё стихло. А Андрей лежал без сна и впервые за две недели думал не о том, как вернуться домой.

Он думал о том, как не убить ребёнка, которого ещё даже не видел.

Глава 5. Мальчик, который не мог дышать

За ним пришли на третий день, ещё до света.

Разбудил Публий — тряс за плечо, шептал что-то быстрое и испуганное, и Андрей разобрал только «господин» и «скорее». В доме было темно, но не спали: где-то хлопали двери, кто-то бежал по галерее, и над всем этим стоял тонкий, натянутый звук — женский голос, повторявший одно и то же на одной ноте, не то молитву, не то причитание.

Андрей натянул тунику, сунул ноги в сандалии — деревянная подошва стукнула о пол — и пошёл.

Он ещё не видел мальчика. Но услышал его раньше, чем увидел.

Из дальней комнаты на галерее доносился звук, от которого у Андрея всё внутри собралось в комок. Он знал этот звук. Слышал его сотни раз — в подъездах, в тесных кухнях, в кузове по дороге в больницу. Тонкий, свистящий, тянущийся выдох. Не хрип и не кашель. Свист. Так дышит человек, которому воздух нужно не вдохнуть, а выдавить обратно.

Он ускорил шаг, не дожидаясь Хресты, и вошёл.

________________________________________

Комната ударила его в лицо.

Первое, что он почувствовал, — жара. Топили жаровню, хотя ночь была не холодная. Второе — дым. Сладкий, густой, приторный дым каких-то воскурений; в углу перед фигурками домашних богов курилась плошка, и белые нити тянулись к потолку. Третье — духота. Окно было закрыто наглухо ставнем, полог у двери опущен, и в этом спёртом, перегретом, надымленном воздухе стоял ещё запах пота, овчины и чего-то кислого, лекарственного.

«Господи, — подумал Андрей. — Да тут и здоровый задохнётся».

Посреди комнаты на широкой кровати полусидел мальчик.

Он был обложен подушками и валиками так, чтобы держаться почти прямо, — и держался за края кровати руками, вцепившись, опершись на них, чуть подавшись вперёд. Плечи высоко подняты. Шея вытянута. Андрей увидел эту позу — и внутри у него щёлкнуло, как щёлкает замок.

Так сидят не «от слабости». Так сидят, когда включают на выдох все мышцы, какие есть в теле.

Мальчику было лет пятнадцать, но выглядел он младше — тонкий, узкоплечий, с торчащими ключицами. Тёмные волосы прилипли ко лбу. Губы — Андрей глянул быстро, профессионально — не синие, но серовато-бледные, с нехорошим оттенком. Ноздри раздувались. При каждом вдохе кожа под рёбрами и над ключицами втягивалась внутрь ямками.

И этот выдох. Долгий, вдвое, втрое длиннее вдоха, с тем самым тонким свистом на исходе.

Приступ. Настоящий, тяжёлый, длящийся уже не первый час.

У кровати на коленях стояла немолодая женщина — кормилица, судя по всему, — и, раскачиваясь, тянула своё бесконечное причитание. В изголовье, сгорбившись, сидел Гней. Не хозяин, не патриций, не человек, перед которым расступалась толпа, — просто старик, у которого умирает ребёнок. Он держал сына за руку и смотрел в пол.

А над кроватью стоял третий.

Высокий, лет сорока, в опрятной одежде из хорошей ткани, с ухоженной бородкой. У ног его на низком столике был разложен, как на витрине, набор: бронзовые чашечки, банки, тряпицы. И тонкий короткий нож с блестящим лезвием.

Он что-то говорил Гнею — уверенно, гладко, тем самым тоном, который Андрей узнал бы на любом языке мира. Так говорят люди, которые продают свою уверенность, когда больше продать нечего.

Грек-врач. Тот самый учёный лекарь, которого приводили в дом.

И он засучивал мальчику рукав.

Дальше Андрей действовал раньше, чем успел испугаться.

Он шагнул вперёд — быстро, через всю комнату — и встал между лекарем и кроватью.

В комнате всё замерло. Причитание оборвалось. Гней поднял голову.

Грек отшатнулся, а потом побагровел и выпустил целую очередь слов — гневных, хлёстких, обращённых не к Андрею даже, а к хозяину: что это такое, кто пустил сюда раба, уберите его.

Андрей не понимал слов. Но он смотрел на нож и на бронзовую чашку — и понимал всё остальное.

Кровопускание. Мальчику, который третий час не может выдохнуть, который еле держится, у которого и так уже ни кровинки в лице, — сейчас вскроют вену и выпустят кровь. Потому что так учили. Потому что «лишняя влага», «избыток», «дурные соки». Потому что этот человек честно делает то единственное, что умеет.

И мальчик после этого, скорее всего, не доживёт до утра.

— Нет, — сказал Андрей.

Это слово он знал. Одно из первых, что выучил, — его тут говорили часто.

— Нет, — повторил он громче и, глядя не на грека, а на Гнея, помотал головой и накрыл ладонью бронзовую чашечку на столике. — Нет. Кровь — нет.

Грек взорвался. Он теперь кричал, тыча в Андрея пальцем, и Андрей уловил в потоке несколько слов: «варвар», «раб» и ещё одно, длинное, рычащее, которое, судя по тому, как дёрнулся Гней, было очень нехорошим.

Всё висело на волоске. Андрей чувствовал это спиной. Он — вещь, которая только что перечила свободному человеку, приглашённому в дом за деньги. Одного слова хозяина хватит, чтобы его отсюда выволокли, а потом высекли до мяса. Или хуже.

Гней медленно поднялся.

Он посмотрел на грека. Потом на Андрея. И Андрей понял, что на этих весах сейчас качается не только его спина. Старик выбирал между тем, что знает весь мир, — и чужаком, который однажды при нём вытащил человека за руку из смерти.

— Господин, — сказал Андрей.

Он собрал всё, что у него было. Все две недели медяков-слов. И заговорил — коряво, с чудовищным выговором, помогая себе руками:

— Кровь — нет. Кровь — мало. Он… — Андрей показал на мальчика, потом на себя, обхватил ладонями горло и изобразил тот самый тянущий, свистящий выдох. — Здесь. Не здесь. — Он ткнул себя в вену на локте, помотал головой. Потом положил ладонь себе на грудь. — Здесь.

И, помолчав, добавил единственное слово, которое, как он надеялся, здесь весило больше всего:

— Дай. Смотреть. Я — смотреть.

Гней долго молчал.