Геннадий Казанцев – Сквозь века. Лекарь без имени (страница 5)

Она поморщилась. Сказала что-то — он разобрал только «идём» и слово, которое, кажется, значило «господин». Махнула рукой: за мной.

Его повели не через двор-изнанку, где он прожил эти две недели, а в другую сторону — через тот самый светлый зал с бассейном и мозаикой, а дальше, в глубину, куда рабам с кухни хода не было.

И дом раскрылся перед ним с новой стороны.

За залом оказался второй двор — но не тесный и чадный, как задний, а просторный, залитый солнцем. Посередине — тот самый сад с грядками Феликса, а вокруг шла крытая галерея на стройных колоннах, и в тени этой галереи было прохладно и тихо. Пол здесь тоже был выложен мозаикой — попроще, узором, но чисто, любовно. Стены крашены в тёплый красный цвет, и по красному кто-то давным-давно нарисовал птиц и ветки. Краска местами облупилась, но птицы были живые, лёгкие.

Пахло не дымом и не помоями. Пахло тем самым — чистой шерстью и травами, запахом хозяина.

Андрей шёл и невольно замедлял шаг. Он ловил себя на том, что смотрит на всё это не только испуганными глазами раба, но и другими — жадными глазами человека из будущего, который вдруг попал внутрь музейной картинки и может её потрогать. Вот так они и жили. Не за стеклом. Вот эта облупленная птица на стене — её нарисовали для того, чтобы на неё смотрели за завтраком.

Хреста остановилась у входа в одну из комнат, выходивших на галерею. Обернулась, положила ему ладонь на грудь — стой. Заглянула внутрь, что-то тихо сказала. Изнутри ответил спокойный, знакомый уже голос.

Она отступила и коротко кивнула Андрею: входи.

Комната была невелика, и вся заполнена светом из широкого проёма, выходившего в сад. Вдоль стен стояли деревянные лари и полки, а на полках Андрей увидел то, от чего у него ёкнуло сердце: свитки. Десятки свитков, уложенных, как дрова, в специальные гнёзда, и к каждому привязана крохотная бирка. Библиотека. Настоящая, живая библиотека, а не витрина.

За столом сидел Гней.

При дневном свете, вблизи, он выглядел старше, чем показалось на рынке. Лет шестьдесят, может, больше. Худое лицо, глубокие складки у рта, редкие седые волосы, зачёсанные назад. Но спина прямая, и глаза — те самые: спокойные, тёмные, внимательные. Глаза человека, привыкшего, что перед ним говорят правду, потому что ложь он видит насквозь.

Перед ним на столе лежал развёрнутый свиток и стояла чашка. Рядом, чуть в стороне, Андрей заметил ещё кое-что — и это кое-что сказало ему больше, чем вся комната. Маленькие весы. Ступка с пестиком. Несколько глиняных баночек с плотными крышками. И пучки сухих трав, подвешенные к краю полки.

Гней некоторое время молча смотрел на него. Не враждебно. Так смотрят на редкую вещь, которую пытаются понять: подлинник или подделка, и если подлинник — то сколько же он стоит.

Потом заговорил. Медленно, разборчиво — он явно понял за эти дни от Хресты или от Публия, что новый раб почти не знает языка, и говорил теперь нарочно просто, как говорят с ребёнком или с иноземцем.

Андрей уловил несколько слов. «Повар». «Рука». «Кровь». И вопросительную интонацию в конце.

Он понял: хозяин спрашивает про вчерашнее.

Андрей сглотнул. Две недели он собирал слова, как нищий собирает медяки, и вот пришёл час впервые за них заплатить. Он показал на свою левую руку — на то самое место у запястья, где вчера зажимал Дромонову жилу. Прижал пальцем.

— Здесь, — сказал он, старательно выговаривая единственное подходящее слово, которое знал. — Кровь. Здесь.

Потом медленно провёл пальцем по руке вверх, к плечу, показывая, как идёт кровь. Прижал снова у запястья. И развёл руками, изображая, как хлещет фонтан, а потом резко сжал кулак — стоп.

Гней смотрел очень внимательно. Что-то в его лице неуловимо изменилось.

Он встал. Обошёл стол, подошёл к Андрею вплотную — тот невольно напрягся, — и вдруг протянул свою собственную руку, старую, сухую, ладонью вверх. И вопросительно поднял бровь: покажи. Покажи на мне.

Андрей осторожно взял хозяйскую руку. Пальцы у старика были прохладные, с набухшими венами, с крупными суставами — Андрей машинально, привычно отметил всё это, как отмечал у любого пациента. Он повернул руку тыльной стороной вниз и мягко прижал двумя пальцами точку на запястье, там, где бьётся пульс.

И замер. Потому что под пальцами он почувствовал этот пульс. Ровный, чуть частый для покоя, с лёгкой неровностью — то ли перебой, то ли ему показалось. Сердце. Старое сердце этого человека билось у него под пальцами.

Он поднял глаза и увидел, что Гней смотрит на него в упор — и во взгляде теперь было настоящее, живое изумление.

Старик что-то тихо сказал. Одно слово, потом ещё несколько. Андрей не понял слов, но понял смысл — по тому, как хозяин смотрел то на его пальцы, лежащие на своём запястье, то ему в лицо. Он спрашивал: ты знаешь про это? Ты знаешь про биение внутри?

Андрей кивнул. И, набравшись духу, сделал то, чего от себя не ожидал.

Он мягко отпустил хозяйскую руку. Приложил два пальца к своей собственной шее, сбоку, где сонная артерия. Потом показал на грудь Гнея — можно? Старик, помедлив, кивнул. Андрей осторожно приложил пальцы к его шее, нашёл пульс и там, а другой рукой постучал себя по груди в такт — вот, слышишь? Оно бьётся здесь, и толкает кровь сюда, и по всему телу.

В комнате стало очень тихо. Где-то в саду вскрикнула птица.

Гней медленно отступил, сел обратно за стол. Долго молчал, глядя на Андрея так, будто увидел говорящий камень. Потом протянул руку к полке, снял один из свитков — не глядя, точным движением человека, который знает на память, где что лежит, — развернул его на столе и поманил Андрея пальцем: подойди.

Андрей подошёл и посмотрел.

По желтоватому папирусу шли ровные строчки чужих букв, которых он читать не умел. Но не буквы заставили его задержать дыхание. Между строчек был рисунок. Грубоватый, но ясный. Человеческая фигура, а внутри неё — линии, расходящиеся от одного места в середине груди по всему телу. Как ветви. Как реки от истока.

Кровеносная система. Или то, как её понимали здесь.

Андрей ткнул пальцем в центр рисунка, туда, откуда расходились линии. Потом приложил руку к своей груди, к сердцу. Посмотрел на Гнея.

И старик — впервые за всё это время — улыбнулся. Скупо, одними углами губ. Но это была улыбка.

Он понял, что Андрей понял. А Андрей понял главное про хозяина.

Этот человек — не просто богач, скупивший рабов и клиентов. Ступка, весы, травы, свитки с рисунками тела. Этот человек сам был причастен к искусству врачевания. Может, лечил когда-то. Может, лечил и сейчас — тех самых бедняков, что приходили по утрам. И он купил на рынке за гроши варвара в невиданной одежде не из жалости и не из прихоти.

Он купил его, потому что узнал своего.

Дальше был странный, длинный разговор — если можно назвать разговором обмен десятком слов, кивками, рисунками пальцем в воздухе и на восковой табличке, которую Гней достал и протянул Андрею вместе с палочкой для письма.

Андрей, помедлив, нарисовал на воске человечка. Ткнул в него, потом в себя: это я, человек. Пририсовал сердце, лёгкие — два мешка, — провёл трубку горла. Гней подался вперёд, впившись глазами. Тыкал пальцем то в один орган, то в другой и называл — а Андрей повторял, запоминая. Так, за одно это утро, он выучил слов больше, чем за иные три дня с Публием, — потому что это были его слова, слова его ремесла, и они липли к памяти сами.

И Андрей вдруг заметил: слова, которыми старик называл нутро человека — жилы, желчь, дыхание, — звучали иначе, чем всё, что он слышал от Публия на кухне. Мягче, певучее, с другими окончаниями. Он не знал тогда, что это два разных языка: грубая латынь двора и рынка — и греческий, на котором в этом мире думали о теле, читали и лечили. Он знал только, что новые слова ложатся в память тяжело, как камни.

В какой-то момент Гней задал вопрос, который Андрей ждал и боялся. Старик обвёл рукой Андрея всего — его одежду, его лицо — и спросил коротко, с непередаваемым выражением: откуда?

Откуда ты такой.

Андрей открыл рот — и закрыл. Что он мог ответить? Что у него не было ни слов, ни возможности объяснить правду, было даже к лучшему. Кто поверит? Кто не сочтёт его безумцем — или тем самым, наводящим порчу, о ком лучше не думать? Он показал рукой куда-то вдаль, за стену, за город. Далеко. Очень далеко.

Гней смотрел на него ещё мгновение, и Андрею показалось, что старик видит больше, чем сказано, — видит, что чужак недоговаривает, и решает пока не давить. Потом кивнул, принимая это «далеко» как ответ. На сегодня хватит.

Он хлопнул в ладоши. Вошла Хреста — видимо, ждала за дверью. Гней отдал ей несколько распоряжений, коротких и точных, и Андрей уловил в них знакомые уже слова: «мыть», «одежда», и ещё одно, длинное, которого не знал, но которое Хреста выслушала, вскинув брови, — будто удивилась.

Женщина посмотрела на Андрея по-новому. Уже не как на кухонного работника, а с каким-то опасливым интересом.

Разговор был окончен. Хреста тронула его за локоть: идём.

Уже в дверях Андрея догнал голос хозяина. Гней сказал что-то ему в спину — негромко, но так, что Андрей обернулся.

Старик смотрел на него из-за стола, из своего света и своих свитков. И медленно, отчётливо, показывая на него пальцем, произнёс одно слово. Не имя, которым окрестил его повар. Другое.