Геннадий Казанцев – Сквозь века. Лекарь без имени (страница 7)

Потом сказал греку два слова. Всего два, негромких. Тот задохнулся от возмущения, схватился было за свой столик, но старик уже отвернулся — так же, как отвернулся тогда на рынке, когда решил вопрос и не желал больше торговаться.

И махнул Андрею рукой: подойди.

Первое, что сделал Андрей, — распахнул ставень.

Он даже не спросил разрешения; понял, что если начнёт объяснять, потеряет время. Просто прошёл к окну и толкнул тяжёлую створку. В комнату хлынул предрассветный воздух — сырой, прохладный, живой.

Кормилица вскрикнула, как будто он вспорол мальчику живот. Заголосила, замахала руками: холод, сквозняк, погубит!

Андрей, не слушая, шагнул к жаровне и отодвинул её от кровати. А потом взял с полки дымящуюся плошку с воскурениями и, широко шагая, вынес её за дверь и поставил в галерее.

Обернулся. На него смотрели, как на сумасшедшего.

Он показал на своё горло, на грудь, на струю воздуха из окна — и повторил, глядя на Гнея:

— Дым — нет. Огонь — нет. Воздух — да.

Гней смотрел на него секунду. Потом сделал кормилице короткий жест: молчи.

И вот тогда Андрей сел на край кровати и впервые посмотрел мальчику в лицо.

Тот смотрел в ответ.

И это был самый удивительный взгляд, какой Андрей встречал за всю свою короткую здешнюю жизнь. Мальчик задыхался, ему было плохо, страшно, он третий час выдавливал из себя воздух по капле, — а глаза у него были ясные, злые и любопытные. Он смотрел на чужого раба, который только что прогнал знаменитого лекаря, вынес богам их курение и открыл окно, — и в глазах у него было не «спаси меня», а «ну-ну, посмотрим».

Мальчишка держался. Из последних сил, но держался — и не хотел, чтобы над ним причитали.

Андрею это понравилось.

— Марк, — сказал он.

Имя он уже знал. Мальчик чуть заметно приподнял бровь: и что?

Андрей ткнул себя в грудь:

— Андре.

И, не давая паузе затянуться, взялся за работу.

Руки. Он взял ладонь мальчика — прохладную, влажную, — и первым делом посмотрел на пальцы. Ногти, кончики. Не утолщены, не расплющены, не похожи на барабанные палочки. Это было первое хорошее известие за всё утро: значит, лёгкие и сердце не задыхаются годами напролёт. Значит, это не то, о чём он думал ночью, холодея.

Пульс. Частый, но наполненный. Ровный.

Губы, ногтевые ложа — серые, но не густо-синие. Он приподнял мальчику веко, глянул. Лоб — тыльной стороной ладони. Жара нет. Ни жара, ни озноба. Не воспаление.

А потом Андрей сделал то, от чего в комнате перестали дышать все, кроме мальчика.

Он наклонился и приложил ухо к его груди.

Кормилица ахнула. Грек, стоявший в дверях, что-то презрительно бросил. Андрей не слышал. Он слушал.

Под ухом, сквозь тонкую ткань, сквозь худые рёбра, шёл звук — и звук этот был знакомым до боли. Свист на выдохе, множественный, поющий, будто внутри у мальчика играли десятки крошечных расстроенных дудок. Выдох тянулся и тянулся, никак не мог кончиться. А вдох, наоборот, короткий, рваный, жадный.

Он передвинул ухо ниже. Потом вбок. Потом обошёл кровать и послушал спину — под лопаткой, ещё ниже.

Свистит везде. Не в одном месте. По всем полям.

Не воспаление лёгких — там был бы жар и хрипы в одной доле. Не то, о чём говорят «сердце», — иначе слышалось бы иначе, и лежать он бы не мог совсем. Это сужение — не в горле, а глубоко, там, где воздушные ходы дробятся на тысячи веточек. Их стенки сжались, набухли, и воздух не выходит наружу.

Астма. Или что-то настолько на неё похожее, что лечить надо так же.

Андрей выпрямился. И, помедлив, сделал последнее — то, чему его учили ещё в училище, и что здесь, он знал, увидят впервые.

Он приложил левую ладонь плашмя к груди мальчика. И согнутым пальцем правой руки постучал по своему же среднему пальцу.

Звук пошёл гулкий. Коробочный.

Он перестукал грудь сверху вниз, слева и справа, слушая, как меняется отзвук, и всюду было одно: слишком много воздуха. Грудь мальчика была раздута, как мех, который забыли выпустить. Он не мог выдохнуть — и старый воздух копился в нём сутками, месяцами, годами.

Андрей отнял руки и поднял голову.

Гней стоял над ним и смотрел так, будто увидел, как человек читает по камню.

— Что ты делаешь? — спросил старик.

Слов Андрей не разобрал, но вопрос понял. И ответил как мог: постучал согнутым пальцем по столешнице — глухо. Потом по пустому глиняному кувшину — гулко, звонко. Показал на кувшин, потом на грудь мальчика.

Пустой. Внутри — воздух, который не выходит.

Гней очень медленно опустился на скамью.

Дальше нужно было главное: что делать сейчас.

И вот тут Андрей впервые за всё утро испугался по-настоящему.

Потому что дома он знал бы что. Ингалятор в две затяжки. Небулайзер. Гормон в вену, кислород через маску, и через двадцать минут мальчишка дышал бы ровно и жаловался, что пропустил тренировку.

Здесь не было ничего. Ни ингалятора, ни кислорода, ни шприца. Пусто.

Он сидел на краю кровати, слушая свистящее дыхание над самым ухом, и лихорадочно перебирал в голове всё, что помнил, — не как медик двадцать первого века, а как человек, у которого из инструментов остались только чужой сад, чужая кухня и собственная голова.

Тепло и влага. Пар — от него отходит мокрота, легче дышится, это работало и до всякой химии.

Успокоить. При приступе паника душит не меньше спазма, а мальчишка держится на одном упрямстве, и его вот-вот сорвёт в ужас. Дыхание. Надо дать ему ритм.

И… кофе. Мысль ударила его, как током. В кофе — тот самый, что расширяет бронхи, слабо, но по-настоящему; недаром астматикам испокон веку советовали крепкий чай и кофе. Только кофе здесь нет. И чая нет. Ничего нет.

«Стоп. Что-то же должно быть».

Он поднял голову и оглядел комнату — и взгляд его остановился на пучках сухих трав над дверью.

Феликс. Сад. Грядки, по которым они ползали на карачках. Там было что-то… там точно было что-то, от чего у него ещё тогда шевельнулась мысль. Он вспомнил грязно-жёлтые цветы, вспомнил мягкие мохнатые листья и характерный, тяжёлый, дурманный запах, от которого Феликс тогда отвёл его за плечо и что-то сердито сказал, мотая головой: не трогай.

Ядовитое. Такое, чем можно и убить, и вылечить, — вопрос только в дозе.

У Андрея похолодели ладони. Он вспомнил ночную мысль про кресты у дороги. Про грань.

Он посмотрел на мальчика — на серые губы, на втянутые ямки под ключицами, на то, как тот держится за края кровати, — и понял, что если ничего не сделать, к вечеру эта грань перестанет иметь значение.

Андрей поднялся.

— Господин, — сказал он и показал рукой на дверь, вниз, туда, где был сад. — Феликс. Травы. Мне нужно.

И, глядя Гнею прямо в глаза, добавил то единственное, что было чистой правдой и что он с трудом, но сумел сложить из своих нищих слов:

— Я не знаю. Я буду пробовать.

Старик поднялся ему навстречу. И Андрей увидел на его лице то, чего боялся больше всего, — надежду.

Глава 6. Цена ошибки

Сад на рассвете был серым.

Солнце ещё не вышло из-за крыш, и в этом мутном свете травы стояли без цвета, одинаково седые от росы. Пахло мокрой землёй и укропом. Где-то за стеной, в городе, уже кричал первый ослиный караван, и звук этот шёл через сад чужой и неуместный, как чужой смех у постели больного.

Феликс уже был здесь. Он всегда просыпался первым, раньше привратника, — Андрей давно это заметил и не удивился, застав старика на корточках между грядок с маленьким кривым ножом в руке.

— Феликс.