Геннадий Казанцев – Не время для своих (страница 6)

И он не лукавил. В этом тёмном, дымном, бедном жилище, рядом с этим суровым и добрым стариком, он впервые за все эти дни почувствовал себя почти в безопасности. Здесь было тепло. Здесь его накормили. Здесь к нему отнеслись по-человечески.

Засыпая на жёсткой лавке, укрытый старым овчинным тулупом, который дал ему Прохор, под мерное дыхание старика и потрескивание догорающей лучины, Антон думал о том, что завтра начнётся его настоящая жизнь в этом веке. Что нужно учиться. Учиться всему — говорить, работать, выживать. Что у него есть знание будущего — оружие и проклятие одновременно. И что, может быть, не случайно судьба забросила его именно сюда, именно в это время.

С этой мыслью он и уснул — глубоко, спокойно, впервые без страха.

Глава 7. Наука бортника

Антон проснулся от того, что кто-то осторожно, но настойчиво тряс его за плечо. Он открыл глаза — и не сразу понял, где находится. Низкий закопчённый потолок, дрожащий полумрак, запах дыма и мёда. Потом память вернулась разом: лес, перенос, заимка, старик Прохор. Сон не был сном. Он по-прежнему здесь.

— Вставай, заморский, — над ним склонилось бородатое лицо хозяина. За волоковым оконцем серел рассвет. — Заспался. Солнце скоро встанет, а у нас, у лесных людей, кто рано встаёт, тому Бог подаёт. Полежишь — пчела мёд унесёт.

Антон сел, потёр лицо. Тело ломило после жёсткой лавки, но голова была ясной, и впервые за много дней он не чувствовал голода — сытная вчерашняя похлёбка сделала своё дело.

— Доброе утро, дедушка Прохор, — отозвался он, нарочно растягивая слова на местный лад.

— Утро доброе, как Бог даст, — степенно ответил старик и протянул гостю ковш. — На-ка, умойся да испей. Вода ключевая, студёная.

Антон вышел вслед за хозяином из избы — и зажмурился от свежести раннего утра. Над поляной стоял лёгкий туман, цеплявшийся за траву и кусты. Солнце ещё не показалось из-за деревьев, но небо на востоке уже наливалось розовым и золотым. Трава была седой от обильной росы, и каждая травинка, каждая паутинка между стеблями была унизана крошечными, сверкающими, как алмазы, каплями. Воздух был такой чистый, прохладный и сладкий, что у Антона закружилась голова. Где-то в чаще уже завёл свою бесконечную песнь зяблик, и ему вторили десятки других птиц. От ручья тянуло водой и сыростью. От пасеки, едва пробуждавшейся в первых лучах, — мёдом и воском.

Антон умылся ледяной водой из ручья — и сонливость как рукой сняло. Он стоял на берегу, смотрел, как из-за чёрной стены леса медленно выкатывается багровое солнце, как загораются и тают капли росы, как поднимается и редеет туман, — и впервые за долгое-долгое время в нём шевельнулось что-то похожее на простое, чистое счастье. В прошлой жизни он встречал рассвет редко — разве что в иллюминаторе самолёта или сквозь немытое стекло офиса после ночного аврала. Здесь рассвет был событием. Здесь природа была не картинкой на экране, а живой, дышащей, огромной силой, частью которой ты становился, хотел ты того или нет.

— Ну, налюбовался? — окликнул его Прохор беззлобно. — Идём, дело покажу. Раз уж ты у меня застрял, без дела сидеть не годится. У нас лежебок не любят. Хлеб даром не ест никто.

И Прохор повёл гостя к пасеке.

Так начался для Антона первый его рабочий день в семнадцатом веке — и первый урок науки выживания.

Старик показал борти — долблёные колоды и естественные дупла, в которых селились пчёлы. Он объяснил, как ставят новую борть, как заманивают рой, как берут мёд, не губя пчелиную семью, оставляя ей запас на зиму. Антон, которого с детства учили, что мёд берётся из магазина в стеклянной банке, слушал, раскрыв рот. Это была целая наука — древняя, выверенная веками, основанная на тонком знании повадок диких пчёл, на наблюдательности, на терпении.

— Пчела, она умная, — говорил Прохор, окуривая дымом из тлеющего гнилушками горшка очередную колоду. Дым успокаивал пчёл, и они не жалили. — Пчела — она Божья тварь, безгрешная. Её обижать нельзя. Возьмёшь у неё лишнего — зимой помрёт с голоду, и тебе мёду не будет. А оставишь ей сполна — она тебе на будущий год вдвое отдарит. С пчелой по-честному надо. Как с человеком добрым.

В этой простой крестьянской мудрости Антон, привыкший к миру, где выжимали максимум прибыли любой ценой, услышал что-то глубокое и важное. Не бери лишнего. Не губи то, что тебя кормит. Живи в ладу с тем, что даёт тебе жизнь. Эти люди, которых он по школьной привычке считал тёмными и забитыми, на деле владели мудростью, которую его собственный век растерял в погоне за прибылью.

Помогая старику — поднося, придерживая, окуривая, — Антон ловил каждое слово, каждое движение. Он учился. И не только бортному делу. Он учился говорить. Перенимал у Прохора слова, обороты, выговор. Запоминал, как старик называет вещи: не «лес», а «бор», не «болото», а «топь» да «трясина», не «утро», а «заутра». Заучивал поговорки, присказки, божбу. К полудню он уже мог сносно поддержать разговор, и Прохор реже удивлялся его «заморскому» выговору.

За работой и беседой Антон осторожно, исподволь выпытывал у старика всё, что мог о здешнем мире. И складывал куски в общую картину.

Деревня, которую он видел, называлась Лучки и стояла в трёх вёрстах вверх по реке. Жило в ней дворов пятнадцать. Принадлежала она — точнее, земля под ней — какому-то боярину, имени которого Прохор толком не знал: «дальний барин, в Москве сидит, к нам и носу не кажет». Крестьяне платили оброк, отрабатывали барщину, но в последние годы, в Смуту, всё пошло прахом — приказчики разбежались, оброк собирать стало некому, и деревня жила сама по себе, как могла.

Ближайший город — Тверь — был далеко, вёрстах в восьмидесяти, и путь туда лежал через опасные, разорённые войной места. Ближе был городок-крепостца на торговом тракте, где сидел воевода с малым гарнизоном, — но и там, по слухам, было неспокойно: то ли поляки заняли, то ли тушинцы, то ли свой воевода держался, никто толком не знал.

— Дороги нынче — погибель, — говорил Прохор, качая головой. — По большой дороге идти — голову сложить. Там и ляхи рыщут, и казаки, и тати лесные. Кто с торбой пойдёт — того и пощиплют, а то и вовсе живота лишат. Мы тут, в лесу, тише живём. Лес — он кормилец и защитник. В лесу-то лихой человек не больно разгуляется: тут каждая тропка наша, а ему — чужая. Заплутает да сгинет.

К вечеру Антон вымотался — непривычная физическая работа давала о себе знать, ныли спина и руки. Но это была приятная усталость, та, какой он не знал в офисе, где уставала голова, а тело затекало от неподвижности. Здесь уставало тело, а голова, наоборот, прояснялась.

Вечером, после ужина — снова похлёбка да хлеб, но теперь ещё и с мёдом, который Прохор щедро выставил гостю, — они снова сидели у догорающей лучины, и старик, разговорившись, рассказывал о своей жизни. О том, как пришёл сюда молодым ещё, как ставил избу, как жил с покойной бабкой, как хоронил её одну, без попа — поп далеко, а везти зимой не на чем было. О лесе, о зверье, о приметах. О том, как отличить съедобный гриб от поганки, какие травы от каких болезней, как читать следы на снегу, как чуять погоду.

Антон слушал жадно. Каждое слово старика было бесценным знанием — тем самым, без которого ему в этом веке было не выжить. Он понял, что Прохор — это подарок судьбы. Учитель, наставник, посланный ему в самый нужный момент. И он поклялся себе впитать всё, чему сможет научить его этот мудрый старик.

— Дедушка Прохор, — сказал он, когда лучина уже почти догорела. — А можно мне у тебя погостить ещё? Помогу тебе по хозяйству, дров наколю, что скажешь — сделаю. А ты меня лесу научи. Чует моё сердце — придётся мне тут, в этих краях, жить. А я к лесу непривычный, пропаду без науки.

Прохор долго молчал, глядя на гостя своими выцветшими, но зоркими глазами. Что-то он в нём видел, чего не говорил вслух. Чужого, странного, непонятного. Но видел и другое — что человек не лихой, что работящий, что с ним, со стариком, почтителен и добр.

— Оставайся, — сказал он наконец. — Вдвоём-то оно веселее. И мне подмога на старости лет. Только уговор, Антон: кто ты да откуда — про то не пытай меня, а я тебя не спрошу. Вижу — тайна на тебе какая-то. Ну и неси её сам, Бог тебе судья. Лишь бы зла от тебя не было. А зла я в тебе не вижу.

— Не будет зла, дедушка, — твёрдо сказал Антон. — Вот те крест.

И перекрестился — на этот раз уже привычно, не путаясь.

— Своих-то деток Бог нам с покойницей не дал, — добавил Прохор без жалобы, просто, как о давнем. — Думал, осерчал на меня за что. А под старость понял: затем и не дал, может, чтоб я на чужих не своё высматривал, а просто помогал, кто Богом послан. Вот ты послан — я и помогаю. А ты не привыкай. Тебе не у меня вековать. Тебе дальше.

Глава 8. Огниво и спичка

Дни потекли один за другим, складываясь в недели. Сентябрь катился к закату, ночи становились всё холоднее, а дни — короче. Лес менял наряд: берёзы и осины вспыхивали золотом и багрянцем, по утрам трава белела от инея, а вода в ручье стала такой ледяной, что у Антона при умывании сводило руки.

Он прижился на заимке. Тяжёлая физическая работа закалила его, согнала городскую вялость; руки загрубели, покрылись мозолями, на ладонях наросла твёрдая кожа. Он научился колоть дрова — поначалу мазал, бил мимо, насадил топор на колоду так, что Прохор хохотал, но мало-помалу приноровился, и теперь поленья разлетались под точным ударом. Научился носить воду на коромысле — это, оказывается, тоже было искусство: с непривычки вёдра расплёскивались, плечи ныли, но потом тело само нашло нужный ритм, и ноша перестала быть мукой. Научился ходить в лаптях, которые Прохор сплёл ему взамен ботинок — те Антон берёг, спрятал в рюкзаке, надевал лишь изредка. Лапти, к его удивлению, оказались удобными, лёгкими, тёплыми с онучами — и, главное, не выдавали в нём чужака.