Геннадий Казанцев – Не пройти мимо. Книга 1. Не время для своих (страница 4)

Перед тем как тронуться в путь, Антон сделал ещё одно — то, что подсказала холодная инженерная логика. Он достал из рюкзака небольшой блокнот в кожаной обложке (купленный когда-то для записи идей и ни разу не использованный) и карандаш. И принялся записывать.

Всё, что знал о Смуте. Все даты, события, имена, какие смог вспомнить и какие вычитал в энциклопедии. 1610-й — Семибоярщина, поляки в Москве. 1611-й — Первое ополчение, гибель Ляпунова. 1612-й — Минин и Пожарский, Второе ополчение, освобождение Москвы. 1613-й — избрание Михаила Романова, конец Смуты.

Он писал мелким, убористым почерком, превращая обрывки школьных знаний и энциклопедические строки в инструмент выживания. Потому что главное преимущество, которое у него было перед всеми людьми этого века, — это знание будущего. Он один на всей земле знал, чем всё кончится. Кто победит, кто погибнет, какой год будет голодным, когда придут поляки и когда их прогонят.

Это знание было опаснее любого оружия. И ценнее любого золота.

Нужно было только научиться им пользоваться — и при этом не сгореть на костре как колдун.

Антон закрыл блокнот, спрятал его во внутренний карман, ближе к сердцу. Закинул рюкзак на плечи. И, обойдя деревню стороной, по краю леса, двинулся дальше вниз по течению — навстречу новой жизни, к которой не был готов, но в которой, хочешь не хочешь, предстояло выжить.

Глава 5. Бортник Прохор

К вечеру второго дня пути вдоль реки Антон выбился из сил. Скудные запасы кончились ещё утром: он доел последнюю горсть риса, сваренного на крошечном, тщательно укрытом костерке. Голод теперь был не сосущим чувством, а постоянной, тупой болью, от которой кружилась голова и подгибались ноги. Дважды он находил в лесу кусты с какими-то ягодами, но есть незнакомое побоялся — отравиться сейчас означало умереть. Один раз набрёл на грибы, но и тут не рискнул: отличить съедобный от смертельного он не умел.

Он понимал, что долго так не протянет. Решимость найти отшельника и обменять у него что-нибудь на еду из абстрактного плана превратилась в вопрос жизни и смерти.

И когда он уже почти отчаялся, удача наконец улыбнулась.

Сначала он почуял запах — тот же дым из печи, но слабый, одинокий, не как над деревней. Потом, продравшись через ельник, вышел на небольшую поляну у излучины ручья, впадавшего в реку.

Это была заимка. Одна-единственная приземистая избушка, срубленная крепко, на совесть, из толстых брёвен. Рядом — навес, под которым сохли дрова. Маленький огород с несколькими грядками. А чуть в стороне, на опушке, среди старых лип и сосен, Антон с удивлением разглядел десятка два странных сооружений — то ли колод, то ли долблёных чурбанов, подвешенных высоко на деревьях и приставленных к стволам. Возле них в тёплом вечернем воздухе роилось, гудело, переливалось золотом множество пчёл.

«Бортник, — догадался Антон, вспомнив прочитанное. — Пасечник старого толка. Тот, кто берёт мёд диких пчёл из бортей — дупел да колод».

Это было именно то, что он искал. Одинокое жильё на отшибе. Человек, привыкший к лесу, к редким встречам, живущий своим трудом вдали от деревенской толпы.

Антон замер за деревьями, наблюдая. Из избы вышел человек — и пришелец впервые смог рассмотреть жителя этой эпохи вблизи.

Это был старик. Сколько ему было лет, понять было трудно — суровая жизнь старила здесь рано, и тридцатилетний мог выглядеть на полвека. Но этот был стар по-настоящему: высокий, сухой, жилистый, с длинной седой бородой, заплетённой внизу в косицу. Лицо его, тёмное и обветренное, как старое дерево, было изрезано глубокими морщинами, но светлые, выцветшие глаза смотрели зорко, живо, с тем спокойным достоинством, какое даёт долгая жизнь в ладу с собой и природой. Одет он был в длинную, до колен, рубаху некрашеного холста, подпоясанную узким ремешком, в порты и в лапти, плотно обмотанные онучами. На голове — войлочный колпак.

Старик двигался неторопливо, основательно. Он подошёл к навесу, взял охапку дров, понёс в избу. Видно было, что живёт он один — ни жены, ни детей, ни работника не показалось.

Антон стоял в нерешительности. Выйти прямо сейчас? Старик может испугаться, схватиться за топор или рогатину. В лесу, в одиночку, всякий чужак — угроза. Но и медлить нельзя: голод гнал вперёд.

Он решил действовать осторожно. Снял рюкзак, спрятал его в кустах — не стоило сразу показывать диковинную ношу. Достал оттуда лишь нож в ножнах, прицепил на пояс — не для угрозы, а чтобы выглядеть как путник, не безоружный бродяга. Потом, поразмыслив, потянулся за краюхой. Пусто. Совсем пусто.

Тогда он сделал то единственное, что мог. Вышел из-за деревьев на открытое место — медленно, держа руки на виду, чтобы показать, что не таит оружия, — и негромко окликнул:

— Эй… хозяин. Мир дому.

Слова он подбирал осторожно, стараясь говорить медленно, чуть нараспев, подражая услышанному в деревне говору.

Старик обернулся мгновенно — для своих лет на удивление быстро. В руке у него тут же оказался топор, неведомо как — будто всегда был наготове. Светлые глаза впились в незнакомца, ощупали с ног до головы: странную одежду, чужое лицо, нож на поясе. Антон видел, как напряглось всё тело старика, как он чуть присел, готовый и к бегству, и к драке.

— Кто таков? — голос был хриплый, низкий, настороженный. — Чего надобно? Откель взялся?

Антон поднял руки выше, ладонями вперёд — извечный жест мира, понятный во все века.

— Не лихой я, дедушка. Путник. Заблудился в лесу. Третий день брожу, ничего не евши. Дыму вот учуял, на огонёк вышел. — Он говорил медленно, тщательно, и горло сжималось от напряжения: правильно ли подбирает слова, не выдаст ли себя первой же фразой. — Не гони. Мне бы хлебушка корку да дорогу спросить.

Старик не опускал топора. Глаза его, цепкие и умные, продолжали изучать пришельца. Антон чувствовал этот взгляд физически — будто его просвечивали насквозь.

— Заблудился, говоришь, — протянул старик с явным недоверием. — А одёжа на тебе чудна́я. Не наша одёжа. И обувка диковинная. — Он кивнул на ботинки. — Не из басурман ли? Не лях ли? Не из тех ли, что по дорогам шастают, людей грабят?

— Не лях и не басурман, — Антон постарался говорить твёрдо, но без вызова. — Русский я, крещёный. — Он перекрестился — широко, как умел, надеясь, что не перепутал движение. По лицу старика скользнула тень удовлетворения: значит, перекрестился верно. — А одёжа… из дальних краёв я. Заморских. Долго рассказывать, дедушка. Не до баек мне сейчас — с голоду качает.

И тут желудок Антона предательски, громко заурчал — так, что слышно было через всю поляну.

Старик помолчал, разглядывая измождённое, осунувшееся лицо незнакомца, его дрожащие от слабости руки. И что-то в его суровом взгляде дрогнуло. То ли голод, написанный на лице гостя, был слишком очевиден, чтобы счесть его притворством. То ли в выцветших стариковских глазах жила та простая человеческая жалость к голодному, какую не вытравили из людей даже самые лютые годы.

— Заморский, говоришь… — Старик медленно, но не до конца опустил топор. — Что ж ты, заморский, по-нашему-то говоришь, хоть и коряво?

— Учили меня, — нашёлся Антон. — Был у нас человек русский, он и научил.

Старик хмыкнул — не то поверил, не то решил пока не допытываться.

— Ну, заходи, что ли, — буркнул он наконец. — На голодного смотреть — грех. Накормлю Христа ради. А там поглядим, кто ты таков. Только нож-то с пояса сними да у порога положи. В дом с железом чужой не входит.

Антон с готовностью отстегнул нож и положил его на завалинку у входа. Жест этот, кажется, окончательно успокоил старика: лихой человек с оружием бы не расстался.

— Прохором меня кличут, — сказал старик, пропуская гостя в избу. — Бортник я. Мёд лесной беру. А тебя как звать-величать, заморский?

— Антон, — ответил тот и тут же поправился, вспомнив, как звучат здешние имена: — Антоном.

— Антон, — повторил Прохор, словно пробуя имя на вкус. — У нас тоже бывают — Антипы да Антоны. Ну, заходи, Антон-заморский. Голову не расшиби о притолоку — низкая.

Антон пригнулся и шагнул через высокий порог в полумрак избы.

Глава 6. Изба

Внутри было темно, тепло и дымно. Глаза, привыкшие к дневному свету, не сразу различили обстановку. Постепенно из мрака проступили детали, и Антон, затаив дыхание, рассматривал жилище семнадцатого века — не музейную реконструкцию за стеклом, а настоящий, живой, обжитой дом.

Изба топилась по-чёрному. Печь — массивная, глинобитная, без трубы — занимала добрую четверть помещения. Дым от неё стелился по верху, под самым потолком, и выходил в маленькое волоковое оконце под крышей, которое можно было задвинуть деревянной заслонкой. Оттого верхние венцы брёвен и потолок были покрыты толстым слоем чёрной, блестящей, как смола, копоти. Внизу же, где жили люди, воздух был чище — дым шёл поверху, не опускаясь.

Антон поразился, до чего разумно всё устроено: такая печь грела дольше, изба меньше боялась сырости и гнили, дым окуривал стены, отгоняя насекомых и мышей. То, что городскому человеку казалось дикостью и убожеством, на деле было выверенной веками технологией выживания.

Окошки — два маленьких, в ладонь, — были затянуты бычьим пузырём, пропускавшим скудный мутный свет. Пол — земляной, плотно утрамбованный, чисто подметённый. Вдоль стен тянулись широкие лавки, служившие и для сидения, и для спанья. В красном углу, наискосок от печи, висела тёмная икона — лик едва угадывался под слоем копоти и времени, — а перед ней теплилась лампадка. Под иконой стоял грубо сколоченный стол.