Геннадий Казанцев – Не пройти мимо. Книга 1. Не время для своих (страница 3)
«Здесь людей мало, — отметил про себя Антон. — Зверь человека почти не боится. Значит, охотятся редко или живут вдалеке».
К полудню река стала шире и спокойнее. Лес начал редеть, расступаться, и впереди Антон скорее почуял, чем увидел открытое пространство. Запах дыма усилился, к нему примешались новые: печёного хлеба, скотного двора, чего-то кислого — то ли браги, то ли квашеной капусты. Звуки переменились: послышался отдалённый лай собаки, мычание коровы, потом — голоса. Человеческие голоса.
Антон замер за стволом старой ели, сердце бешено заколотилось. Он осторожно выглянул.
За поворотом реки, на пологом склоне, раскинулась деревня.
Это была картина, сошедшая со страниц учебника истории, — но живая, дышащая, дымящаяся. Десятка полтора изб, сложенных из тёмных, потемневших от времени брёвен, под крышами из дранки и почерневшей соломы. Маленькие, подслеповатые оконца, затянутые не стеклом, а чем-то мутным — то ли бычьим пузырём, то ли промасленной холстиной. Покосившиеся плетни. Огороды с грядками. На задах — приземистые хлева, сараи, рубленые амбары на сваях-курьих ножках, чтобы мыши не добрались до зерна.
Над избами вились дымки — топили по-чёрному: дым выходил не через трубы, которых попросту не было, а через волоковые оконца под крышей и через двери. Оттого избы казались закопчёнными, а воздух над деревней дрожал и горчил.
По единственной кривой улочке, разъезженной до глубоких колей и подсохшей грязи, бродили куры. У плетня рылась в земле свинья с поросятами. Где-то блеяли овцы.
А люди…
Антон вгляделся, и у него перехватило дыхание. Люди были настоящими. Не актёры в костюмах, не реконструкторы. Их движения, их одежда, их лица — всё было пропитано суровой подлинностью.
Мужик в посконной рубахе до колен, подпоясанной верёвкой, в портах и лаптях, чинил у избы изгородь. Лицо его, заросшее густой бородой, было обветренным, тёмным от загара, изрезанным морщинами — лицо человека, всю жизнь работавшего под открытым небом. Баба в долгой рубахе и понёве, с убранными под платок волосами, несла на коромысле два ведра воды от реки — спина прямая, шаг плавный, отработанный годами. Стайка чумазых ребятишек, босых, в одних рубашонках, гонялась за собакой у амбаров.
Антон смотрел на них, спрятавшись за елью, и чувствовал, как последние сомнения тают. Это был не маскарад. Это была сама жизнь — тяжёлая, скудная, простая. Жизнь, которой не существовало в его мире уже четыре сотни лет.
Он попятился глубже в лес, опустился на поваленный ствол. Руки тряслись. Дыхание сбилось.
Это правда. Он действительно здесь. В прошлом. 1610 год. Россия. Смутное время — он смутно помнил из школьного курса, что начало семнадцатого века было одной из самых страшных эпох в русской истории. Голод, война, поляки, самозванцы, безвластие.
И он, Антон, тимлид из московского айти-офиса, оказался в самом сердце этого хаоса. Без денег, имеющих здесь хождение. Без оружия. Без навыков. Без понимания, как выжить.
«Спокойно, — приказал он себе, и голос внутренней головы был холодным и сухим, как протокол. — Паника — роскошь. Думай. У тебя есть ресурсы. Есть голова. Есть знания, которых нет ни у кого в этом веке. Главное — не выдать себя. Не показать вещи. Не говорить лишнего. Сначала — выжить. Потом — понять, как жить дальше».
Он сидел в тени и наблюдал за деревней до самого вечера, как разведчик за вражеским лагерем. Запоминал. Распорядок жизни. Как говорят — слов отсюда было не разобрать, но интонации, ритм речи он впитывал. Как одеваются. Что едят. Когда загоняют скотину. К сумеркам он знал об этом мире немного больше, чем утром. И главное — он решился.
Завтра он попробует выйти к людям. Но не здесь, не в этой деревне. Сначала нужно стать менее заметным. Нужна одежда. Нужна легенда. И нужно, наконец, понять язык — потому что от того, как он заговорит, будет зависеть его жизнь.
Глава 4. Зеркало будущего
Ночь Антон провёл в лесу, в стороне от деревни, не разводя огня — боялся, что заметят. Завернувшись в спальник под низкими еловыми лапами, он то проваливался в тревожную дрёму, то выныривал, вздрагивая от каждого шороха. Лес ночью жил своей, чужой жизнью: ухала сова, трещали сучья под чьими-то осторожными лапами, где-то далеко завыли волки — протяжно, тоскливо, от чего по коже бежали мурашки. Антон лежал, сжимая в руке нелепый перочинный нож — единственное подобие оружия, — и впервые в жизни так остро, всем телом, ощущал, насколько он, человек двадцать первого века, беспомощен наедине с дикой природой. В городе он был на вершине пищевой цепочки. Здесь — мягкой, безоружной добычей.
Под утро он всё же уснул по-настоящему и проспал почти до полудня, измотанный пережитым. Разбудило его солнце, пробившееся сквозь хвою, и собственный голод — острый, сосущий, требовательный.
Он сел, разломил последний сухарь, пожевал всухомятку. Воды набрал ещё с вечера из ручья. Запасы таяли катастрофически: горсть гречки, немного риса, полпачки чая, три сухаря. На два-три дня впроголодь. Дальше — либо учиться добывать еду в лесу, либо идти к людям. Лесная наука требовала времени, которого не было. Значит — к людям.
Но прежде, чем что-то предпринимать, он решил сделать главное: разобраться, куда и в какое время его занесло. Не верить телефону на слово, а проверить.
Антон достал устройство. Заряд — пятьдесят восемь процентов. Каждый процент теперь был на вес золота: розеток в семнадцатом веке не водилось. Он открыл фотоальбом, нашёл сохранённые офлайн-карты, которые по привычке программиста закачивал перед любой поездкой. Спутниковый снимок этого района Тверской области был у него — он же планировал поход. Вот река. Вот её излучины. Вот характерный изгиб, где он встал лагерем.
Он сличил рельеф местности с картой. Холмы, повороты реки, очертания берегов — всё совпадало с точностью. Он был в том же самом месте географически. Та же река, тот же берег. Изменилось только время.
Это окончательно убило последнюю надежду на то, что он просто заблудился и вышел к глухой деревне, где живут какие-нибудь старообрядцы или съёмочная группа исторического фильма. Нет. Место то же. Эпоха — другая.
Он открыл сохранённую офлайн-копию энциклопедической статьи — ещё одна привычка, тянущаяся со студенчества: закачивать себе всякую справочную всячину «на всякий случай». Среди прочего там была обзорная статья по русской истории. Антон лихорадочно листал, ища главу о начале семнадцатого века.
«Смутное время (Смута) — период в истории России с 1598 по 1613 год...»
Он читал жадно, и от прочитанного становилось всё холоднее.
1610 год. Один из самых страшных годов Смуты. В июле в Москве свергли царя Василия Шуйского, насильно постригли в монахи. Власть перешла к боярскому правительству — Семибоярщине. В августе бояре заключили договор с поляками и присягнули польскому королевичу Владиславу. Осенью в Москву должны были войти польские войска. По стране бродили шайки — казаки, поляки, литва, тушинцы, лихие люди всех мастей. Деревни жгли и грабили все кому не лень. Голод, мор, разорение. Страна фактически без власти, погружённая в хаос и кровь.
Антон отложил телефон и долго сидел, глядя в одну точку.
Худшее время. Худшее из возможных. Если бы его занесло в спокойный, сытый век — был бы шанс прижиться, найти место. Но Смута — это война всех против всех. Чужак здесь — это либо шпион, либо лазутчик, либо колдун. Любой из этих ярлыков означал смерть.
Но паниковать второй раз было уже некогда. Антон с удивлением заметил, что отчаяние, накатившее вчера, сегодня сменилось холодной собранностью. Может, виной тому был сон. Может — то, что человеческая психика просто не способна долго пребывать в ужасе и рано или поздно начинает искать выход. Он был инженером. А инженер, столкнувшись с поломкой, не плачет над ней — он чинит.
Он думал долго, перебирая варианты. И постепенно в голове сложился план. Рискованный, но единственно возможный.
Не выходить к большой деревне, где много глаз, где чужака сразу обступят, начнут расспрашивать, заподозрят неладное. Нет. Найти человека одинокого, живущего на отшибе. Лесника, охотника, бортника, мельника, отшельника — кого угодно, кто живёт вдали от людей и привык к редким случайным встречам. Такой человек менее подозрителен, более самостоятелен в суждениях, не побежит сразу скликать народ. С ним можно осторожно завести знакомство. У него можно выменять одежду, расспросить — узнать, что творится в мире, куда идти, чего бояться.
Решено.
Антон ещё раз сверился с картой. Если идти дальше вниз по реке, в стороне от деревни, через несколько вёрст местность снова становилась лесистой и глухой. Где-то там, в стороне от деревенских угодий, и стоило искать одинокое жильё — заимку, охотничью избушку, мельницу на ручье.
Он спрятал телефон поглубже в рюкзак, тщательно завернув его в запасную футболку. Современную одежду, которую снимет позже, тоже нужно будет припрятать — оставить в лесу, в укромном месте, чтобы при случае вернуться. Но это потом.