Геннадий Казанцев – Не пройти мимо. Книга 1. Не время для своих (страница 6)

— Ну, налюбовался? — окликнул его Прохор беззлобно. — Идём, дело покажу. Раз уж ты у меня застрял, без дела сидеть не годится. У нас лежебок не любят. Хлеб даром не ест никто.

И Прохор повёл гостя к пасеке.

Так начался для Антона первый его рабочий день в семнадцатом веке — и первый урок науки выживания.

Старик показал борти — долблёные колоды и естественные дупла, в которых селились пчёлы. Он объяснил, как ставят новую борть, как заманивают рой, как берут мёд, не губя пчелиную семью, оставляя ей запас на зиму. Антон, которого с детства учили, что мёд берётся из магазина в стеклянной банке, слушал, раскрыв рот. Это была целая наука — древняя, выверенная веками, основанная на тонком знании повадок диких пчёл, на наблюдательности, на терпении.

— Пчела, она умная, — говорил Прохор, окуривая дымом из тлеющего гнилушками горшка очередную колоду. Дым успокаивал пчёл, и они не жалили. — Пчела — она Божья тварь, безгрешная. Её обижать нельзя. Возьмёшь у неё лишнего — зимой помрёт с голоду, и тебе мёду не будет. А оставишь ей сполна — она тебе на будущий год вдвое отдарит. С пчелой по-честному надо. Как с человеком добрым.

В этой простой крестьянской мудрости Антон, привыкший к миру, где выжимали максимум прибыли любой ценой, услышал что-то глубокое и важное. Не бери лишнего. Не губи то, что тебя кормит. Живи в ладу с тем, что даёт тебе жизнь. Эти люди, которых он по школьной привычке считал тёмными и забитыми, на деле владели мудростью, которую его собственный век растерял в погоне за прибылью.

Помогая старику — поднося, придерживая, окуривая, — Антон ловил каждое слово, каждое движение. Он учился. И не только бортному делу. Он учился говорить. Перенимал у Прохора слова, обороты, выговор. Запоминал, как старик называет вещи: не «лес», а «бор», не «болото», а «топь» да «трясина», не «утро», а «заутра». Заучивал поговорки, присказки, божбу. К полудню он уже мог сносно поддержать разговор, и Прохор реже удивлялся его «заморскому» выговору.

За работой и беседой Антон осторожно, исподволь выпытывал у старика всё, что мог о здешнем мире. И складывал куски в общую картину.

Деревня, которую он видел, называлась Лучки и стояла в трёх вёрстах вверх по реке. Жило в ней дворов пятнадцать. Принадлежала она — точнее, земля под ней — какому-то боярину, имени которого Прохор толком не знал: «дальний барин, в Москве сидит, к нам и носу не кажет». Крестьяне платили оброк, отрабатывали барщину, но в последние годы, в Смуту, всё пошло прахом — приказчики разбежались, оброк собирать стало некому, и деревня жила сама по себе, как могла.

Ближайший город — Тверь — был далеко, вёрстах в восьмидесяти, и путь туда лежал через опасные, разорённые войной места. Ближе был городок-крепостца на торговом тракте, где сидел воевода с малым гарнизоном, — но и там, по слухам, было неспокойно: то ли поляки заняли, то ли тушинцы, то ли свой воевода держался, никто толком не знал.

— Дороги нынче — погибель, — говорил Прохор, качая головой. — По большой дороге идти — голову сложить. Там и ляхи рыщут, и казаки, и тати лесные. Кто с торбой пойдёт — того и пощиплют, а то и вовсе живота лишат. Мы тут, в лесу, тише живём. Лес — он кормилец и защитник. В лесу-то лихой человек не больно разгуляется: тут каждая тропка наша, а ему — чужая. Заплутает да сгинет.

К вечеру Антон вымотался — непривычная физическая работа давала о себе знать, ныли спина и руки. Но это была приятная усталость, та, какой он не знал в офисе, где уставала голова, а тело затекало от неподвижности. Здесь уставало тело, а голова, наоборот, прояснялась.

Вечером, после ужина — снова похлёбка да хлеб, но теперь ещё и с мёдом, который Прохор щедро выставил гостю, — они снова сидели у догорающей лучины, и старик, разговорившись, рассказывал о своей жизни. О том, как пришёл сюда молодым ещё, как ставил избу, как жил с покойной бабкой, как хоронил её одну, без попа — поп далеко, а везти зимой не на чем было. О лесе, о зверье, о приметах. О том, как отличить съедобный гриб от поганки, какие травы от каких болезней, как читать следы на снегу, как чуять погоду.

Антон слушал жадно. Каждое слово старика было бесценным знанием — тем самым, без которого ему в этом веке было не выжить. Он понял, что Прохор — это подарок судьбы. Учитель, наставник, посланный ему в самый нужный момент. И он поклялся себе впитать всё, чему сможет научить его этот мудрый старик.

— Дедушка Прохор, — сказал он, когда лучина уже почти догорела. — А можно мне у тебя погостить ещё? Помогу тебе по хозяйству, дров наколю, что скажешь — сделаю. А ты меня лесу научи. Чует моё сердце — придётся мне тут, в этих краях, жить. А я к лесу непривычный, пропаду без науки.

Прохор долго молчал, глядя на гостя своими выцветшими, но зоркими глазами. Что-то он в нём видел, чего не говорил вслух. Чужого, странного, непонятного. Но видел и другое — что человек не лихой, что работящий, что с ним, со стариком, почтителен и добр.

— Оставайся, — сказал он наконец. — Вдвоём-то оно веселее. И мне подмога на старости лет. Только уговор, Антон: кто ты да откуда — про то не пытай меня, а я тебя не спрошу. Вижу — тайна на тебе какая-то. Ну и неси её сам, Бог тебе судья. Лишь бы зла от тебя не было. А зла я в тебе не вижу.

— Не будет зла, дедушка, — твёрдо сказал Антон. — Вот те крест.

И перекрестился — на этот раз уже привычно, не путаясь.

— Своих-то деток Бог нам с покойницей не дал, — добавил Прохор без жалобы, просто, как о давнем. — Думал, осерчал на меня за что. А под старость понял: затем и не дал, может, чтоб я на чужих не своё высматривал, а просто помогал, кто Богом послан. Вот ты послан — я и помогаю. А ты не привыкай. Тебе не у меня вековать. Тебе дальше.

Глава 8. Огниво и спичка

Дни потекли один за другим, складываясь в недели. Сентябрь катился к закату, ночи становились всё холоднее, а дни — короче. Лес менял наряд: берёзы и осины вспыхивали золотом и багрянцем, по утрам трава белела от инея, а вода в ручье стала такой ледяной, что у Антона при умывании сводило руки.

Он прижился на заимке. Тяжёлая физическая работа закалила его, согнала городскую вялость; руки загрубели, покрылись мозолями, на ладонях наросла твёрдая кожа. Он научился колоть дрова — поначалу мазал, бил мимо, насадил топор на колоду так, что Прохор хохотал, но мало-помалу приноровился, и теперь поленья разлетались под точным ударом. Научился носить воду на коромысле — это, оказывается, тоже было искусство: с непривычки вёдра расплёскивались, плечи ныли, но потом тело само нашло нужный ритм, и ноша перестала быть мукой. Научился ходить в лаптях, которые Прохор сплёл ему взамен ботинок — те Антон берёг, спрятал в рюкзаке, надевал лишь изредка. Лапти, к его удивлению, оказались удобными, лёгкими, тёплыми с онучами — и, главное, не выдавали в нём чужака.

Прохор дал ему и одежду — старую рубаху, порты, поношенный, но крепкий зипун. Теперь, глядя на своё отражение в спокойной воде ручья, Антон видел не московского тимлида, а бородатого (он перестал бриться) мужика в холщовой рубахе — обычного человека этого века. Только глаза выдавали — слишком много в них было того, чего здесь быть не могло. Но глаза мало кто читает.

Он учился. Учился постоянно, жадно, как никогда не учился в своей прошлой жизни. Прохор оказался кладезем знаний — практических, выверенных опытом поколений. Антон узнал, какие грибы можно есть, а какие — смерть. Какие ягоды и травы съедобны, какие целебны, какие ядовиты. Как ставить силки на зайца и петли на птицу. Как читать лесные следы — где прошёл лось, где пробежала лиса, где залегла на день рысь. Как по облакам, по поведению птиц и зверей, по тому, как стелется дым, угадывать погоду. Как развести огонь без всего — кресалом и трутом.

Вот тут-то и случилось первое испытание, едва не выдавшее тайну Антона.

Однажды дождливым, промозглым вечером Прохор долго бился над сырым трутом, высекая искры огнивом — кресалом из закалённого железа и кремнём. Искры сыпались, но влажный трут не загорался. Старик чертыхался вполголоса, дул, чиркал снова и снова. А Антон, забывшись, машинально полез в карман зипуна, куда он на всякий случай переложил из рюкзака коробок спичек, — и, прежде чем сообразил, что делает, чиркнул спичкой.

Вспыхнул огонёк.

Прохор замер. Кресало выпало у него из рук. Он уставился на горящую спичку — на крошечный, ровный, ниоткуда взявшийся огонёк в пальцах гостя — с таким ужасом и изумлением, что Антон похолодел.

Несколько мгновений старик молчал, глядя то на огонь, то на лицо Антона. Потом медленно, хрипло выговорил:

— Что… что это, Антон? Откель огонь? Без кресала, без трута… сам собой? — Голос его дрожал. — Это что ж — колдовство?

Спичка догорела, обожгла пальцы. Антон зашипел, бросил её. В избе снова стало темно, только тлели угли в печи. И в этой темноте Антон услышал, как тяжело, испуганно дышит старик, как он отодвинулся к стене, как зашептал что-то — молитву, должно быть.

Мозг Антона лихорадочно работал. Соврать, что показалось? Бесполезно — старик видел ясно. Сказать правду? Невозможно — не поймёт, испугается, прогонит, а то и хуже. Назвать колдовством? Смертельно опасно. За колдовство в этот век жгли, топили, забивали кольями.