Он ноги согнул и висит.
И вошь ползет по его бороде.
И жалость в раскрытых настежь глазах
В закрытых ладонях зажата,
Жалость к весне что убита,
К жене что распята
И к дочке что с собой увели.
А дочка смеется от страха
И плачет от смеха в постели.
И сердце остывшее от стыда
От боли, от воли, с тоски
Безумное сердце бесстыдно.
И дочка смеется лаская
Того кто убил ее мать.
И дочка хохочет с руками на шее
У того, кто на шею отцу примерил петлю.
С веревкой на шее уже не качаясь
Висит он ноги поджав.
И некому плакать и горькие ноги обнять.
А вошь всё ползет и растет на мертвой его бороде.
И время не тает как ворон у глаз, как вор на окне
И время не тает навеки закрыто.
«Не ешьте мне ногу…»
Не ешьте мне ногу,
Оставьте язык.
Молиться я богу,
Ей-богу, привык.
Не ешьте мне руку,
Оставьте бедро
И вместе с наукой
Не бросьте в ведро.
Не ешьте мне глаз,
С презреньем бес зренья
Он смотрит на вас.
Не ешьте мне ухо
Не трогайте нос.
Мне ухо, что брюхо,
Вам нос, что навоз.
Не трогайте Веру,
Мне Вера жена.
И знайте вы меру
Вам мера не Вера
И Вера не мера,
Мне мера жена.
Вы немцы, не люди
Ваш Гитлер – творог.
Пред вами на блюде
Протухший пирог.
И в том пироге
Я с женою лежу
На немцев с тревогой
С пироги гляжу.
«И скалы не пляшут, деревья схватив…»
И скалы не пляшут, деревья схватив
И речка летит, устремляясь в залив,
И речка стреляет собой сквозь года,
И речка гремит, и машет вода.
И берег трясется, разлуку отведав
И берег несется с водою туда,
Где вода и беда и с бедою вода,
А в воде невода, в неводах лебеда,
В лебеде человек тишиной пообедав,
В лебеде человек, человек этот я.
Как попал я сюда? Как попался с водою?
Как возник в тростнике? Как познался с бедою? 
