Меня на салазки кладут и везут.
Навстречу идет почтальон.
Телеграмма от жены: «жду».
Стекла сияют. Солнце кричит.
Деревья стоят, утонув навсегда.
Дома утонули. И люди в подштанниках
В пустоте, где воздух съедят.
И сердце стучит и зовет к жене,
А санки скрипят, всё скрипят и скрипят.
И вот уж… но теща устала и сбросила в снег
На дороге я синий лежу.
<Июнь> 1942
«Белые ноги в траве…»
Белые ноги в траве.
Дерево в юбке большое
Обнимет. Ветвями подымет.
То девушка Маня береза,
То девушка манит меня
И с собой уведет.
Но девичьи ласки мне не по нраву
И девушка-дерево мне не по праву.
Чтоб руки упали, чтоб ноги поплыли
Зарежу жену. И сердце утонет.
Заплачет река и застонет —
Тоня-река.
Июль 1942
«А девушка тут где смеялась, любила…»
А девушка тут где смеялась, любила
Но смех уж застыл и остыла любовь.
И нож уж ползет по руке, где скользила,
Где радость текла и гремела веселая кровь.
И нож уже в теле как скрежет
Идет не спеша и всё глубже и режет
И нож по груди где ласка – тоска.
Где милое, страшное, Люда, Людмила?
Ты девочкой прыгала, папу любила,
Ты девушкой стала и вот ты доска.
А нож всё ползет, и всё режет
И режет и нежит и режет,
А нож всё ласкает жестокий
Как дети, острый и нежный.
И двое стоят и смеются бесстыдно
И смотрят в тебя как будто им видно
Душу твою, светлую ветку.
То ветку живую срубили бездушно.
Зарезали девушку. Плачет воздушно
Небо тоскует по той что Людмилой
Звалась. Что была певуньей, девчонкой
Застыло, обвисло стало синей печенкой,
Что было девчонкой, что прыгало, пело
Что речкой гремело о камни так смело
Что девочкой Людой девчонкой звалось.
Июль 1942
«И девушка вошла в меня…»
И девушка вошла в меня,
И девушка в меня врубилась,
И девушка схватив меня,
И на бегу в меня влюбилась.
Ее размашистый напор
В меня ударил как топор.
Ее взволнованный удар
Меня уносит как угар.
Ту девушку зовут река.
В ее руке ворчат века.
И бьет ногами по плоту 
