С ненужной луной в темноте.
Июль 1942
«Лежу с женой вдвоем в квартире…»
Лежу с женой вдвоем в квартире,
Да стол, да стул, да лампа,
Да книги на полу.
И нет уж никого. Лицо жены. Открытый рот.
Глаза закрытые глядят.
Но где же то живое, робкое? Где милое?
Людмила где? Людмила!
Я кричу во сне и так. Но нет жены.
Рука, нога, да рот.
Еще беременный живот,
Да крик зловещий в животе,
Да сын иль дочь, что не родятся.
И не поднять мне рук и ног,
Не унести. Она лежит и я лежу.
Она не спит и я не сплю.
И друг на друга мы глядим
И ждем.
Я жду, когда пойдет трамвай,
Придет весна, придет трава,
Нас унесут и похоронят.
И буду лживый и живой
В могиле с мертвою женой
Вдвоем, втроем и на полу не будет книг.
Не будет лампы. Но буду думать я —
Где ты? И что такое тут лежит?
Чья рука? Чья нога? Моя? Твоя?
И буду лживый и живой
В могиле с милою женой.
Вдвоем мы будем как сейчас.
В квартире тускло. Я сижу.
Гляжу на мертвую жену.
Нога в могиле. А рукою
Она не трогает меня. Рука в раю
И взгляд угас. И рот уже отъели крысы.
Но вот нешумною рекою
Потекли. И снится лето. Я с женою
Вдвоем, втроем течем
Бежим, струимся. Но входит дворник.
Нас несут в подвал. И я кричу:
– Живой! Живой!
Но мне не верят. А жены уж нет.
Давно растаял рот. Скелет
И я вдвоем, втроем течем, несемся.
И нет квартиры.
Лишь лампа гаснет, то горит,
Да дворник спит не умолкая.
<Июль> 1942
«Завяли глаза у девчонок и руки намокли…»
Завяли глаза у девчонок и руки намокли,
И ноги завязли, завяли глаза.
И груди не тронет рука. Руки умолкли.
И солью стала вода, крапивой слеза.
И рот уже не поет молодой и открытый.
И реки умрут, но не так, а уснут в берегах.
Ребенок заплачет в мертвых руках
И друг рассмеется забытый, зарытый,
Успев стать отцом, но мужем не став.
И друг рассмеется зарытый, не зная
Где ноги твои, что ласкал, не устав,
Где руки твои, свои руки ломая.
Завяли глаза и руки засохли давно.
<Июль> 1942
