Геннадий Борчанинов – Мятежник. Том 2 (страница 16)

— Поддержка есть, — сказал Пирс.

— Да, и сассенах нам здорово помогли своей жестокостью, — сказал старик. — Но это быстро забудется. А вот недовольство нами будет только расти, и когда оно дойдёт до предела… Лучше созвать совет, Патрик. Это позволит людям выпустить пар.

Пирс промолчал. Переложил бумажки на столе с места на место, словно тянул время.

— Эти двое… Я не со всем согласен. Но в целом они говорят правильные вещи, — сказал Кларк.

— Хорошо… — тихо сказал Пирс. — Готовьте выборы.

В типографии было жарко, как в плавильне, и шумно, как в порту. Что-то постоянно гремело, лязгало, наборщики вкалывали как проклятые, не останавливаясь ни на минуту. Листовок требовалось много, самых простых, с минимумом информации. Что, где, когда. Подвал Либерти-холла не пострадал, так что печатали там, и я вызвался помогать.

Я как раз подхватил кипу листовок, перевязанную грубой ниткой, чтобы отнести наверх, на раздачу, как на лестнице вдруг показалась мисс О’Ши. Мы остановились, глядя друг на друга.

— Ваша идея, не так ли? — спросила она, подобрала с пола упавшую листовку, пробежалась взглядом. — Узнаю стиль. «Голосуй или проиграешь». Хм.

— Наша с Коннолли, — сказал я. — Женщины, кстати, тоже голосуют.

— Да, тут написано, — улыбнулась она. — Это радует.

Помолчали, глядя друг другу в лицо. Я откровенно любовался ей, пусть даже на прекрасном личике всё ещё красовался пластырь, а причёска пребывала в ужасном состоянии.

— Насчёт того, что было у Сити-холла… У замка. Я бы объяснился раньше, но как-то всё не было времени, — сказал я.

— Вы ужасный нахал, Майкл О’Хара, — вздохнула Эбигейл.

— Я это уже от вас слышал, — усмехнулся я.

Она помолчала, потеребила листовку в руках.

— Мы будем раздавать листовки. Обходить весь город, каждый дом, — сказала она уже другим, деловым тоном. — Мадам Маркевич так сказала.

— Берегите себя, в городе сейчас бывает опасно, — сказал я.

— Совсем не так я представляла себе революцию, — тихо призналась она. — Вы тоже берегите себя, Майкл.

Она быстро взглянула по сторонам, убеждаясь, что никто из наборщиков не смотрит в нашу сторону, а потом быстро, почти мимолётно, поцеловала меня в щёку и упорхнула вверх по лестнице. Я даже не успел ничего сказать или сделать, только расплылся в глуповатой улыбке.

А затем начал подниматься вверх с толстой пачкой листовок, думая о том, что все революционеры в личной жизни обычно глубоко несчастны. Перебирал всех, кого только мог вспомнить, но так и не сумел найти ни одного борца за свободу, кто был бы счастливо женат. Все были женаты на революции, а она — баба вздорная и капризная. Ревнивая.

Проходило всё удивительно быстро, без траты времени на обсуждения и дебаты, видно, каждый понимал, что это неизбежно и хотел поскорее с этим разобраться. Это был ещё не созыв парламента, но что-то, что в будущем может стать парламентом, и горожане, которые увидели шанс реально повлиять на происходящее, восприняли это начинание позитивно. Дублин ожил.

Все листовки, с небольшим запасом, напечатали к обеду, но даже на приём пищи прерываться никто не стал, женщины из «Союза» обходили дворы небольшими группами, мальчишки-посыльные рассовывали листовки по почтовым ящикам и под двери запертых лавок, добровольцы на баррикадах окликали прохожих, спрашивая, знают ли они про выборы. Несколько раз я слышал, как люди объясняют друг другу, что тут написано и как будут проходить выборы. В пределах своего понимания, конечно.

Это было странно, очень странно, посреди войны и революционной разрухи, куч битого стекла и заколоченных витрин, пятен крови на мостовой, под отдалённые разрывы снарядов, люди спорили и обсуждали кандидатов. Словно для горожан зажёгся лучик надежды.

Кто-то даже начал агитацию за себя или за кого-то знакомого, громко обещая несбыточные программы. На гребне революционной волны, как всегда, возникала мутная пена из демагогов, негодяев и мошенников.

Мадам Маркевич нашла меня у Либерти-холла, когда я возвращался за очередной партией листовок. Одета она была в военную форму без погон, на поясе красовался револьвер, чересчур большой для женской руки.

— Мистер О’Хара, — произнесла она ровным тоном. — Добрый день.

— Добрый день, мэм, — сказал я.

— Мне сказали, это всё… — она повела рукой вокруг себя, так, что было не совсем ясно, говорит она о выборах или о революции. — Ваша идея.

— Отчасти, — поскромничал я.

— Кое-что вы упустили, мистер О’Хара, — улыбнулась графиня. — Не все из дублинских жителей умеют читать. Особенно на окраинах. Ни на английском, ни на гэльском.

Я усмехнулся.

— Это не самая большая из наших проблем, — сказал я.

— Да, пожалуй, — согласилась мадам Маркевич. — Я уже организовала, у каждой церкви грамотные девушки будут зачитывать листовку для тех, кто не умеет читать сам.

Понятно, просто хотела похвастаться. Утереть нос мужланам, не продумавшим этот момент. Это читалось между строк.

— Только скажите своим бойцам, чтобы не цеплялись к нашим девушкам, — строго посмотрела на меня графиня. — Мне пожаловались. На Кук-стрит бойцы на баррикаде обвинили двух моих девушек из «Союза» в шпионаже и пытались облапать под видом досмотра. Это возмутительно.

— Разберёмся, мадам. Виновные будут наказаны, — пообещал я.

Графиня пристально посмотрела мне в глаза, медленно кивнула. Да, с такими женщинами можно строить государство. Я кивнул в ответ.

Она развернулась, больше не говоря ни слова, величаво пошла прочь. Я немного посмотрел ей вслед, а затем снова пошёл к Либерти-холлу. Работы было ещё много.

К середине дня стало ясно, что выборы состоятся. Явка обеспечена. Народ уже начал понемногу подтягиваться к местам сборов, площадям, церквям, скверам, большим дворам. С опаской, оглядываясь по сторонам, негромко переговариваясь, но приходили, сжимая листовки в руках.

Гэри Бойл подошёл ко мне, отделившись от группки профсоюзных активистов, крепко пожал руку. Вид у него был донельзя счастливый, важный, он даже расчесал волосы и надел новый пиджак.

— Меня выдвинули в совет! — вместо приветствия произнёс он. — Представляешь, да? Вот за это мы и боролись столько времени, Майк!

— Поздравляю, Гэри, — сказал я. — Ты заслужил.

Он даже расправил плечи и выпрямился. Словно вырос и в собственных глазах тоже.

— Когда-нибудь и ты до такого дорастёшь, — снисходительно улыбнулся он, хлопнул меня по плечу и рассмеялся.

Я тоже усмехнулся.

— Надеюсь, что да, — сказал я.

Первое заседание совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов должно было состояться в Дублинском замке. Во-первых, на почтамте нет подходящего зала, а во-вторых, это было символично, что в замке, где раньше заседали британские лорды, теперь будет заседать какое-то быдло. Вслух, конечно, так никто не говорил, но всем было понятно.

Примерно так всё и происходило, в назначенное время к нужному месту подходили выборщики, выдвигали депутата от рабочего коллектива, двора или церковного прихода, расходились, а депутаты отправлялись к замку. Пропорции старались соблюдать, но получалось не всегда, и выходило так, что по одному депутату могло быть избрано и от сотни человек, и от десятка. С этим будем разбираться потом, реформировать всё, а пока было не до математических задачек. Я всё равно знал, что главное не то, как выбирают, а как подсчитывают.

Сам я, разумеется, избираться даже не думал. Хватит с меня общественной работы, если мне понадобится, пролезу без мыла везде, безо всяких выборов. Приписываться к коллективу какого-нибудь завода, чтобы числиться от него депутатом… Обойдёмся и без этих хитростей.

Мы с Шеймусом сидели на ступеньках Главпочтамта, глядя, как отправляется к замку очередная группа народных избранников. Пожилая дама в очках, толстый адвокат в длинном пальто, рабочий в потёртом сером костюме, смутно знакомый сержант из второго батальона. Шли вместе, знакомясь друг с другом по дороге, хотя раньше они даже не стали бы разговаривать.

— Хорошо же, — изрёк Шеймус, сплёвывая в кулак шелуху от семечек.

Исчерпывающее понимание политического процесса.

В этот момент земля дрогнула. И со всех сторон сразу послышалась канонада. Генерал Максвелл принялся за дело.

Глава 10

Первый снаряд ударил где-то в предместьях Дублина, как далёкий раскат грома, хотя на небе опять не было ни облачка. Удар ощущался даже подошвами ботинок, и я тотчас же вскочил, подхватывая винтовку. Шеймус грузно поднялся, вытряхивая шелуху из ладони и вытирая ладонь о штанину.

— Вот сволочи, — проворчал он.

Горожане, вышедшие по нашему зову на выборы депутатов, запаниковали, заметались. Воздух наполнился испуганными криками, топотом сапог по брусчатке, отдалёнными первыми выстрелами. Английские пушки били методично, одна за одной, как неумолимая поступь рока.

Мы с Шеймусом поднялись по ступенькам к почтамту, зашли внутрь. Происходящее в штабе восстания можно было охарактеризовать как мини-версию пожара в борделе, внутри царил натуральный хаос. Трезвонили телефоны, галопом проносились посыльные, кто-то бежал к оружейке за патронами. На лестнице нам попался Уильям Пирс, растрёпанный, испуганный. Даже китель на нём застёгнут был криво, впопыхах.

— Максвелл ударил со всех направлений сразу, — выдавил он. — Майкл, иди наверх.

— Иду, — быстро ответил я. — Шеймус, давай вниз к баррикаде, я к тебе присоединюсь. Только не влезай без меня никуда.