Геннадий Ананьев – Жизнью смерть поправ (страница 23)

Глава десятая

С неприязнью и тревогой смотрела Паула на Марию. Где же была она раньше, эта Мария? А теперь, когда Виктор и Женя выросли, выучились, когда годы смертельной опасности и тяжелых испытаний остались позади, приехала. Вот и захочет отнять их у старой Паулы. А кто мать им? Кто? Да, эта Мария родила их, но ведь и только…

«Легковую машину, видишь ли, ей не подали! Разве это мать? Порхала небось мотыльком сколько лет, а как старость подступать начала – пожаловала. Нет! Не будет этого. Я стала им матерью. Я с ними и горе пережила, и радость узнала. Ни с кем своим счастьем не поделюсь».

Забывать уже старые годы стала Паула. Спокойная жизнь и почет пришли в ее дом в тот день, когда остановились перед крыльцом несколько блестящих легковых машин и вышли из них партийный секретарь, генерал-пограничник и армейский генерал. Пограничный генерал вручил Пауле орден Красной Звезды, а другой генерал сообщил, что ей назначена персональная пенсия и попросил, чтобы она отпустила детей учиться в Суворовское училище. Не хотела она их отпускать. Засомневалась, как бы не забыли они обратную дорогу в ее дом. И сказала тогда:

– Дом тогда полная чаша, когда семья вместе живет. Что же, выходит, мы – не семья?

– Не нужно так говорить, мама. Мы не поедем. Станем рыбаками, как дядя Гунар, – прижался к ней Виктор.

Тогда он впервые назвал ее мамой. А вслед за ним повторил это слово и Женя. Она стала гладить их вихрастые головы, и слезы радости, светлые и сладкие, полились из глаз. Вот так, нет теперь тети Паулы, а есть мама. Их мама…

Вытерла она тогда уголком косынки слезы, улыбнулась своей мягкой улыбкой и сказала:

– Хорошо, сынки, поезжайте. Учитесь. Вы будете счастливы, мне тоже счастье.

– Мы возьмем твою фамилию, мама. Мы теперь – Залгалисы, – сказал Виктор.

– Вот и ладно, – удовлетворенно сказал партийный секретарь, седой высокий человек с лицом рыбака. Улыбнувшись, добавил: – Согласие в доме – залог счастья.

Согласие в доме Паулы было всегда. Никогда не поминала она злым словом Марию, хотя та, по ее мнению, бросила своих детей, никогда ни в чем не упрекала ни Виктора, ни Женика, и они тянулись к ее ласке, как малые телята, и сами были ласковы и послушны. А вот покой? Откуда было ему взяться?

Хотя и не донесли Вилнис и его дружки о русских, и не было больше хулиганских погромов, но Залгалисов не покидало беспокойство: никто не мог знать, что завтра сотворит Вилнис. Тем более что после того, как вернули ему немцы дом приемного отца, побольше стало мужчин, даже пожилых рыбаков, крутиться вокруг ставшим влиятельным Вилниса. Старались угодить ему, выполнить какое-нибудь его поручение… Тревога не покидала сердце Паулы, и она часто спрашивала мужа:

– А что, если забудет предупреждение рыбаков подонок Вилнис?

– Вряд ли, – утешал Гунар. – Трус он.

Но Виктора, как тот ни просился, в море никогда не брал. Отвечал всякий раз:

– Не следует дразнить собак.

И только однажды, поздней осенью, когда с вечера налетевший ветер всю ночь выл в трубе, трепал ставни и выдувал тепло из дома, Гунар разбудил на рассвете Виктора.

– Пойдем, сынок. Не справиться мне одному с сетью. А оставлять ее нельзя: льдом затянет. Пропали мы тогда.

То утро и несколько последующих за ним дней Паула никогда не забудет. Она сама поплотней запахнула на Викторе свою штормовую куртку, поплотней опоясала его обрывком сети, чтобы не поддувало, и поцеловала в лоб, проводив напутствием:

– Удачи тебе на первый выход.

Заперла за ними дверь и пошла на кухню растапливать плиту. Ветер начал немного стихать, он уже не завывал в трубе голодным волком, лишь тоскливо поскрипывал ставнями, будто просился в дом погреться. Паула не спеша выгребла из плиты золу, разожгла дрова, затем начала чистить картошку, прислушиваясь к ветру и думая о мужчинах, ушедших в море. И вдруг ей показалось, что кто-то пробирается по крыше. Она замерла, держа в одной руке недочищенную картошку, в другой – нож. Услышала, как осторожные шаги приближались к трубе.

«Опять?!»

Ей бы залить огонь в плите, а она сидела неподвижно и думала, не выбежать ли и не позвать ли на помощь соседей, но открыть дверь побоялась. Кто знает, сколько их?

Принялась заливать огонь только тогда, когда полетели в трубу кирпичи и едкий дым уже расползался по кузне. И почти сразу же со звоном посыпались стекла из окон, выходивших на улицу – ветер засвистел в щелях ставней, завихрился по комнатам, наполняя дом холодом. Паула кинулась к Женику, схватила его, дрожавшего от холода и страха, и унесла на кухню, где хотя и было смрадно, но не гулял ветер. Потом принесла ему одежду и, поцеловав, сказала:

– Одевайся поскорей. Не бойся. Все будет хорошо. Давай, я тебе пуговицы застегну.

Ветер, проникая через дверь на кухню, выдувал едкий дым, но вместе с ним уносил и тепло. Паула принесла одеяло, и они, укутавшись в него, стали ждать рассвета. Выходить Паула боялась: вдруг именно этого ждут погромщики. Так и сидели они, дрожа от холода и страха, пока не вернулись Гунар с Виктором.

– Пакостники трусливые! – возмутился Гунар. – Сходи-ка, жена, к Озолисам, скажи, чтобы Юлия позвали.

Когда Паула возвратилась от соседей, Гунар заколачивал окна, плотно подгоняя доску к доске и на стыки накладывая рейки.

– Насовсем, что ли, забиваешь? – спросила Паула. – В темноте жить будем?

– Не помрем! – ответил Гунар и со злобой вбил в доску гвоздь.

– Обсушился бы, Гунар. Мокрый весь. Не простудился бы.

– Некогда. Окна забью, трубу очищу, тогда и для обсушки время настанет.

И действительно, плиту не затопишь, в доме гуляет ветер, вот Гунар и спешит заколачивать окна. На Виктора, который намерился было помогать ему, необычно грубо прикрикнул:

– Снимай все мокрое – и под одеяло. Пока не разрешу, не смей вставать!

Вскоре пришел Юлий Курземниек, а вслед за ним еще несколько рыбаков, только что вернувшихся с моря. Они забили окна изнутри, проложив между досками старую одежду, половики, обрывки сетей, вату, которую Паула хранила для нового одеяла. Потом мужчины отремонтировали плиту, а когда затопили ее, Паула сразу же, поставив чайник и кастрюлю с картошкой, пригласила всех остаться, но рыбаки, покурив, разошлись по домам. Договорились встретиться вечером в доме Вилниса.

– Если не остановить сатанинского выкормыша сейчас, завтра он фашистов сюда приведет, – сказал перед уходом Юлий Курземниек. – Ты, Гунар, тоже приходи.

– А как же иначе? Обязательно приду.

Гунар, однако, после обеда почувствовал озноб, прилег и уже не мог встать. Начался жар. Перепуганная Паула (Гунар за всю их многолетнюю совместную жизнь заболел впервые) прикладывала к подошвам мужа горячую золу, а ко лбу мокрое полотенце, все время вздыхая и причитая:

– За что же это, Гунар? За что такие напасти?

А Гунар сокрушался, что не сможет пойти со всеми рыбаками судить Вилниса:

– Подумают, струсил я.

– Молчи уж, молчи. Вон как дышишь, будто мешок на грудь тебе взвалили. А думать о тебе так никто не подумает, ведь знают тебя рыбаки.

В самом деле, когда рыбаки собрались возле магазина Вилниса, а Гунара все не было, мужчины решили: стряслось что-то.

– Навестим его потом, – сказал Юлий Курземниек, – а теперь я пошел. Минуты через две все входите.

Юлий открыл дверь магазина, переступил несмело порог, делая вид, будто не решается пройти к прилавку, потом мелкими шажками прошел во внутрь.

– Давненько не виделись, племянник, – заискивающе проговорил он и протянул руку.

Вилнис с подозрением смотрел на дядю, соображая, подавать ему руку либо шмыгнуть за дверь во внутреннюю часть дома и запереться: может, пришел этот красный стрелок рассчитаться за разбитые окна в доме Гунара? Но тогда не входил бы он так робко. Скорей всего, в долг что-нибудь попросит.

«А, солдатик, и ты на поклон пришел», – злорадно пришел к выводу Вилнис, решив покуражиться. Протянул руку и спросил с усмешкой:

– Ну, здравствуй. С чем пожаловал?

– Судить тебя будем. Подлец! Ты забыл мое предупреждение? – крепко сдавив руку племянника, сурово проговорил Юлий Курземниек.

Вилнис потянул руку, пытаясь вырваться, и крикнул:

– Сюда! – надеясь на помощь тех, кто уже признал его власть в селе, но Курземниек так рванул руку Вилниса, что тот со стоном лег на прилавок. И в это время всей гурьбой вошли в магазин рыбаки.

– Какое ваше слово будет, друзья? – спросил Юлий Курземниек, продолжая крепко держать Вилниса.

– Смерть!

– Я исполню этот приговор, – решительно заявил Юлий, затем, встряхнув Вилниса, приказал ему: – Бери бумагу и пиши. Пиши так: «Меня не ищите. Я ухожу в море и не вернусь. Устал жить». Написал? Вот сюда теперь положи. В кассу. Давай руки.

Юлий связал племяннику руки за спиной, заткнул рот кляпом и вывел на улицу, где уже властвовала непроглядная темень и продолжал гулять беспощадный ветер.

Несколько рыбаков пошли вперед, чтобы проверить, нет ли кого не причале, остальные растянулись по дороге, как часовые, и когда Юлий привел связанного Вилниса к лодке, разошлись по домам.

Посадив Вилниса в его новую моторную лодку, а свою привязав к ней пеньковым тросом, Юлий завел мотор и направил лодки в море, навстречу хлесткой волне. Отошел от берега примерно на пару миль, заглушил мотор, подтянув свою лодку, пересел в нее, взмахнул топором, чтобы прорубить дно в лодке Вилниса, но не рубанул. Отложил топор, развязал руки Вилниса, вынул кляп. Все делал неторопливо, хотя волны мотали лодки и перехлестывали через борта.