Геннадий Ананьев – Жизнью смерть поправ (страница 22)

– Нет, Денис Тимофеевич… Он же в село возвратился, а дети там. Убийца он! Изверг!

– Был. А вам, Мария Петровна, отвлечься надо. Помните, говорили мы о гарнизоне фашистов и полицаев, что слишком осмелели они, в лес довольно глубоко заходят. Сегодня ликвидировать решили, а то, глядишь, нашу базу обнаружат. Опередить хотим. Чтобы лес пугал их. Предлагаю вместе идти. Как, принимается?

– Да, – согласилась она. – Бить фашистов, бить! Без пощады!

Собралась Мария, как обычно, быстро. Надела легкую телогрейку, немецкие трофейные галифе и яловые сапоги, перекинула вещмешок с боеприпасами и продуктами за плечи, взяла автомат и вышла на полянку к командирской землянке, где уже толпилось человек тридцать партизан. Начальник штаба Мушников был среди них.

– С нами, значит, решили, Мария Петровна? – спросил он, хотя этот вопрос можно было бы и не задавать.

– Да, Петенька, с вами.

– Горячо придется.

– Неужели пограничник нашей заставы Петр Мушников все еще не верит в мои силы?

– Как не верю? Только спешно пойдем. Да и обратно марш-бросок с крюком большим, чтобы следы запутать.

– Не стоит, Петя, из пустого в порожнее переливать. Лишний автомат в бою не помешает.

– Верно говорит Мария Петровна, – поддержал ее вышедший из землянки Хохлачев, потом осмотрел всех собравшихся на операцию партизан, но не удовлетворился внешним осмотром, а приказал: – Попрыгаем. Выше, выше! Еще, еще! – И сделал заключение: – Ладно все. Можно в путь.

Пошел по тропе на первый взгляд неторопливым, но спорым шагом, каким обычно ходят мужики и пограничники, не оглядываясь, зная, что отряд вытянется, как обычно, в цепочку и, пройдя через болото по перешейку, соберется поплотней и заскользит бесшумно между деревьев вслед за высланными вперед дозорными.

Ничто не нарушило намеченного плана. За ночь, сделав всего один короткий привал, партизаны подошли к селу и остановились на дневку, укрывшись в глухой балке. Только Петр Мушников, замаскировавшись на опушке, весь день наблюдал за немцами и полицаями. Вернувшись вечером, доложил:

– Все в порядке. Часовые на прежних местах. Снимать будем, как договорились: вы, товарищ капитан, того что у склада, я – у школы. Сигнал атаки – взрыв гранаты.

– Вот и ладно, – одобрил Хохлачев. – С собой возьму…

– Денис Тимофеевич, я пойду, – твердо сказала Мария. – Вот этой гранатой – в окно.

– Хорошо… Только внесем поправку. Ты, Петр, к складу. К школе – я с Марией Петровной.

Еще раз напомнив задачу основной группе партизан, Хохлачев скомандовал:

– Пошли.

Вначале группы двигались рядом, и Мария видела скользившие в ночном безмолвии справа и слева силуэты, потом силуэты удалились, и в темном лесу они остались вдвоем с Хохлачевым. Мария почувствовала себя одиноко среди этих темных, теснившихся друг к другу стволов, оробела, и ее охватила тоска. Безотчетная. Сильная. Мария удивилась: не первый раз в ночном лесу, ходила даже совсем одна, а тут впереди, всего в шаге – широкая спина Хохлачева. Она успокаивала себя, но тоска так и не проходила. Даже тогда, когда они вышли на опушку и когда, прижимаясь к высоким деревянным заборам, пробирались по улице, и когда ползли, словно кошки к добыче, по бесконечной полянке перед школой, и когда Мария выдернула чеку из гранаты и ждала, когда Денис свалит ударом ножа нахохлившегося часового, и даже когда кинулась к окну, выбила прикладом автомата стекла и кинула гранату. Потом бой захватил ее, все мысли были только об одном: не дать фашистам опомниться и занять оборону у окон, не выпустить ни одного из помещения. Она перебегала от одного окна к другому, бросала в них гранаты и поторапливала мысленно партизан: «Скорей, милые! Скорей! Трудно нам с Денисом!»

Она слышала, что у склада в бой уже вступила партизанская группа, которая была выделена для уничтожения охраны склада, а те, кто должен был атаковать школу сразу же после взрыва гранаты, отчего-то медлили. Марии казалось, что прошло уже много времени, хотя это было не так, просто секунды ей казались длинными минутами.

Перебежав к следующему окну, Мария замахнулась автоматом, чтобы выбить раму, но та с треском вылетела сама, и на подоконник вывалился готовый выпрыгнуть немец в нижней рубашке и с автоматом в руке. Мария на мгновение растерялась: в правой руке граната с выдернутой чекой, автомат – в левой. Как стрелять? Куда бросать гранату? Эти вопросы могли стать последними: немец уже начал поднимать автомат, если бы ни Хохлачев. Он крикнул: «Ложись!» – Мария упала, и длинная очередь прошила фашиста. Тот обмяк и начал сползать с подоконника. Мария вскочила, рванула его за руку и, сбросив на землю, швырнула гранату в окно. А к школе со всех сторон уже бежали партизаны, стреляя по окнам.

Бой затих быстро. Разорвалась последняя граната, прозвучал последний выстрел, и успокоилась ночь. Силуэты островерхих домов молчаливо чернели, словно ничего в селе не происходило, и оно спало непробудным сном. Прошло несколько минут, прежде чем затеплилось желтым огоньком окно в дальнем доме, но вот следом засветилось второе, третье, заскрипели калитки – село не спало, оно просто пережидало.

– Все, Мария Петровна. Еще один бой в прошлом. Гранаты – в вещмешок, – сказал Хохлачев, и голос его прозвучал неестественно громко, – автоматы за спину и заглянем на огонек к гостеприимным хозяевам.

Хохлачев начал вывинчивать запал из оставшейся от боя гранаты, и в это время в разбитом окне мелькнул силуэт, что-то мягко упало на траву. Хохлачев метнулся к Марии, свалил ее и придавил к земле. Рванула граната, боль пронзила ноги Марии, а Хохлачев обмяк, потяжелел.

– Денис! – крикнула она, боясь пошевелиться, чтобы не причинить ему боли. – Денис!

Мария слышала слова Петра Мушникова: «Живого взять!», слышала топот ног, потом доклад из окна: «Дохлый лежит. Офицер ихний», но слова эти не доходили до сознания, она задыхалась под тяжестью любимого человека, безжизненно давившего ее, ноги у нее нестерпимо болели, а в голове бился один вопрос: «Как же это, Денис? Как же?!» Она потеряла сознание и уже не чувствовала, как перенесли их в дом, как осматривали и бинтовали раны, не слышал, что одного партизана Мушников послал на базу сообщить о случившемся, а двоих – в соседний отряд (через него отряд Хохлачева поддерживал связь с Большой землей), чтобы вызвали самолет. Очнулась она от сильной боли, когда подняли ее, чтобы положить на носилки, спешно сделанные партизанами. Увидела хмурые лица товарищей, спросила, превозмогая боль:

– Жив капитан?

– Да, Мария Петровна. Жив. Его уже понесли, – ответил Петр Мушников. – На самолет. Вам бы и остаться можно, да Денис Тимофеевич плох. Нельзя ему без присмотра.

– Спасибо, Петя…

Она знала, что до площадки, на которую садились самолеты с Большой земли около полусотни километров. Нелегко нести двоих. Могли бы партизаны оставить ее у лесника (там многие раненые вылечивались), но вот – несут, и она была благодарна им. Теперь ей хотелось только одного: чтобы не умер Денис, дотянул бы до самолета. Еще одной могилы в лесу она бы, как ей казалось, не перенесла.

Мария думала о Денисе и не могла даже предположить, что в ее изрешеченных ногах начинается гангрена и что уже через день она потеряет сознание, а врачи долго будут бороться за ее жизнь, что консилиум решит ампутировать у нее обе ноги, уже начнется подготовка к операции, но тут лечащий врач заметит небольшое изменение к лучшему и отменит операцию. Об этом ей расскажет нянечка, когда Мария придет в сознание, увидит рядом с тумбочкой седую старушку в белом халате, неторопливо вязавшую шерстяные носки, и поймет, что находится в госпитале. Но и тогда первой ее мыслью станет мысль о Денисе. Первый вопрос – о нем.

– Скажите, Денис жив?

– Ой!.. Слава богу, ожила, доченька! Побегу, врачу скажу.

– Денис жив?

– Партизанский командир, что ли? Жив-то жив, не жилец только, доченька. Не жилец… – ответила старушка со вздохом, сматывая клубок и накалывая его на спицу. – Пойду я, доченька. Доктор велел сразу его покликать.

Няня ушла, шаркая стоптанными госпитальными тапочками, а Мария с недоумением спрашивала себя: «Как не жилец? Жив ведь. Жив!»

Дверь палаты распахнулась и с радостным возгласом: «Ну вот, молодчина вы наша!» – к кровати подошел мужчина средних лет. Он улыбался. Глаза его пытливо смотрели на нее.

– Я верил вопреки, можно сказать, мнению коллег. Я рад, – говорил он, садясь на стул и беря руку Марии, чтобы прощупать пульс. Помолчал сосредоточенно и вновь улыбнулся: – Молодчина. Шрамы только останутся на ногах, но на войне не без этого.

– Няня говорит, что Денис Хохлачев не жилец? Что с ним?

– Он ваш командир? Ваш спаситель?

– Да. И муж.

– Он бредил и называл вас Марией Петровной. Странно для мужа.

– Он не был моим мужем. Он будет.

– Нет. С постели он больше не поднимется. Не жена, а сиделка ему нужна. Знающая медицину. В госпитале мы…

– Я не оставлю его!

– Но он беспомощный совсем.

– Только сильный имеет право на любовь?! Так, да? Иначе кричи во весь голос, пусть сородичи сами убивают!

– О каком убийстве вы говорите? Что с вами? Вы нас обвиняете в каком-то зле?

– Не о вас я. Это там, на Памире. Давно. Девушка предала возлюбленного, он погиб, а кобыла поседела…

– А-а-а, – протянул хирург, не зная, о чем говорит больная, но догадываясь, что о каком-то возвышенном поступке, понял, что эта женщина не оставит раненого капитана одного – он поцеловал ей руку и сказал взволнованно: – Поправляйтесь. У меня мать на Урале в деревне живет. Найдется у нее для вас уголок.