Геннадий Ананьев – Жизнью смерть поправ (страница 25)

Вошли без стука. Распахнули двери и – вопрос:

– Ты ветеран очень грамотный?

– Кто такие и что вам нужно? Если награды, не отдам пока живой, – и шагнул к русской печке, к которой прислонены были кочерга и ухват.

– Прыткий, – ухмыльнулся, стоявший впереди на полшага от двоих других «гостей». Пухлощекий, в телесах, вернее – сверхжирные грудь и живот, соединившись, футбольным мячом выпирали из расстегнутого пиджака. – Не грабить пришли мы, а изучить вопрос, нужна ли какая помощь ветерану-герою.

В глазах ехидства хоть отбавляй. Скомандовал сопровождавшим его мужчинам, не столь упитанным, но все равно не обделенным аппетитом и, похоже, возможностью ублажать этот самый аппетит:

– Приступайте к замеру.

Ловко заработала рулетка (не в новинку подобные обмеры), и через несколько минут готов результат:

– Шестнадцать с половиной квадратов. Меньше нормы.

– Не молотите языками! Общая площадь. Сенцы обмерьте.

Вот так и вышло, что норма даже превышена на целых четыре квадратных метра.

– Решение комиссии такое: утеплим стены, оклеив еще и обоями. Сделаем в ближайшее время.

Все, перенес свой объемистый живот через порог, затем и переступил его толстущими ногами. Посчитал, видимо, унизительным попрощаться…

– Ну, вспомнил? Не кажется тебе, что чиновник так вести себя не будет, не получивши определенного указания? У меня в четыре раза общей площади, но ведь ни в чем не отказано! Газ провели – раз, душ и туалет в доме – два, горячая вода на кухне – три, батареи во всех комнатах обогревают – четыре. А почему? Когда мироед приехал скупать паи, я первым сдался. Понимал: плетью обуха не перешибешь. Условие такое: полный ремонт и даже реконструкция дома. Ответ такой: «Держава предусмотрела в бюджете создать ветеранам уют. Я прослежу». Эка шишка, подумал я тогда, а гляди: все ладом устроилось. Когда барин, скупив паи, убыл, управляющий, им оставленный, с парой мордоворотов пожаловал. Я тебе рассказывал, что требовали половину денег за пай, половину пенсии. Уперся я – четверть, и все тут. Стращали, но сдались в конце концов. Вот и живу, слава, как сейчас модно говорить, господу богу. Не пример ли для тебя?

– Нет! Не пойду на сделку с совестью!

И словно поперхнулся. Уступил и он слугам мироеда. Первый раз уступил. Не мог иначе. Принесла почтальонша пенсию. В слезах вся. Извини, говорит, что половину всего тебе принесла. Пригрозили, дескать, мордовороты, что не исполнишь их волю, дочку ее, едва расцветшую, в подстилку себе возьмут. Как тут не уступишь, хоть и опричь души такое?

«Нет, промолчу», – решил он, оправдывая себя, что не ради своей выгоды уступил наглости, а девчушку невинную спасая, лишь повторил:

– Не пойду на поклон!

– Спустись на землю грешную! Иль не понял еще: если бы не Марфа, твой ангел спаситель, давно бы копыта отбросил. А долго ли ее не сломают?

Не поспоришь с этой оголенной правдой. Ужасной правдой…

Давно, ох как это было давно, он понял, что Марфуша-атаманша, как ее все величали, влюблена в него по самые уши. Острая на язык, смелая и сильная (парням фору давала на любых соревнованиях, какие проводили в школе), с ним же была кротка и застенчива. Ее словно подменяли. Сделай он хотя бы шажок навстречу, выплеснула б она ему все, чем жила ее душа, поплакалась, как ныло ее сердце, когда видела его, идущего с рыжеволосой Танькой.

Приворожила Илью Танюшка так крепко, что, как ни жалко ему было Марфушу, ответить на ее любовь он не мог. Оправдывал себя тем, что со временем, повзрослев, Марфа прикипит душой к кому-либо из парней. К тому же сыном они с Татьяной обзавелись. Еще крепче стала их любовь. А тут – война… Ушел добровольцем на фронт. Вернулся на пепелище. Первым подошла к убитому горем старшине Марфуша и робко так:

– У всех, кто добровольцем ушел, дома спалили, а семьи увезли. Твою суженую с сыном вместе. Я сына твоего хотела у себя укрыть, да куда там… Прикладом мне по башке, а когда очухалась, дом твой пятистенный догорал уже. Сказывали, будто фермерам в рабство отдадут или фабрикантам каким. Только почти все возвернулись, а твоей все нет.

– Если жива – вернется. Ждать стану. И запрос пошлю.

Месяца через три пришел ответ. Вроде бы не бьет наотмашь по сердцу, но и надежды особой не дает. В списках погибших в концлагерях ее фамилия не обнаружена. В списках отказников вернуться на Родину тоже нет. Пропавшая, значит, без вести. Не вдовец, выходит, и не муж…

«Буду ждать», – решил он, хотя бабы сельские, почти все вдовушки, громче и громче стали поговаривать, что нашла огонь-молодица на чужбине новое счастье. И то сказать, любой мужик на нее глаз положит. И даже немец.

Отмахивался от завистливых сплетен, тоску же лелеять особого времени не было. Колхоз нужно было поднимать. А мужиков раз-два – и обчелся. Да и сил у них, израненных, много ли? Один он здоровее всех. Да еще Остап. Но тот культю свою очень уж лелеял. Зато Марфа везде успевала. И на тракторе, и на комбайне, и на сенокосилке. И все аккуратно, все на загляденье. Успевала еще и сверстниц своих к технике приучать. По ее предложению общее собрание постановило передать дом правления ему, Илье Петровичу, пока не будет восстановлен его собственный. Он отказался, так потом она надоумила баб и мужиков на «помочь», как исстари велось в России. Фундамент огорили, а дом… Кое-как насобирали бревна и тес, оставшийся на пепелищах фашистского беспредела, – получились одна комнатка и крохотные сени. Жить, в общем, можно, если не привередничать. Да если к горькому запаху гари привыкнуть.

Привык, куда деваться? Только свет мелькнул впереди, колхозную землю по паям разделили. Планы такие: пройдет размежевание, можно продать часть земли, на оставшейся построить дом и заняться птицеводством. Остап горячо поддержал идею, обещал в долю с ним войти. Только год миновал, второй приказал долго жить, а землемеров все нет и нет. Вместо них в село зачастил сын хозяина большого дома, стоявшего рядом с правлением. Вроде бы бесхозно стоял. О хозяине, которого не любили в селе за отца-мироеда, державшего почти всех в долговой узде, говорили разное, все больше недоброе. И очень удивились, когда объявился наследник, давно уже оформивший наследство. Отец и отец в молодости. И нос также гордо задирает. Сразу же потребовал к себе особого уважения, как к сыну погибшего геройской смертью бойца, который вместе с Кантария пробивался на купол рейхстага, чтобы водрузить Знамя Победы.

Поживет недельку-другую, порыбачит то на одной речушке, то на другой, ни одного озерка не обделил вниманием… И вот в очередной приезд созвал всех бывших колхозников на площадь у правления. Объявил, как обухом по голове:

– Теперь дом отца моего – моя собственность. Бывшее правление – тоже мое…

– Как же можно? Без решения общего собрания колхозную собственность?! – вспыхнула гневом площадь. – Не по закону. Самоуправство!

Ответ с ухмылкой:

– Закон как дышло! Или по закону конфисковали дом моего деда под правление? Справедливость восторжествовала. Вот свидетельство на право собственности. Желающие могут даже пощупать гербовую бумагу. Кто не согласен, может подать в суд. Возмущение же ваше законному решению муниципальной власти может быть признано саботажем. А по головке за такое не погладят… Считаю самым разумным обсудить мое деловое предложение.

Приумолкли бабоньки (мужиков на площади единицы), боязно власти перечить, испокон века крепостной хомут на шее. От одного на малый срок избавили, другим, колхозным, охомутали. Поднялись было хлебопашцы (девять областей поддержали Антонова) – газами да артиллерией усмирили. С тех пор и пошло-поехало: чуть что не так – в Сибирь. А генетическая память народа веками не выветривается, вот и притихли бабоньки.

– Предлагай, – подал голос Илья Петрович. – Если дельное что, обсудим.

– Предлагаю продать мне паи. По полста тысяч за гектар.

– Губа не дура… Я о земле так скажу: размежуют, тогда можно речь повести. Кто сам свою землицу обихаживать станет, а кто – продаст. По своей цене, а не бросовой.

– Если по цене сомнения, добавлю. По сотне тысяч за га!

– Не о цене речь, о правде.

– Правда, ветеран уважаемый, у каждого своя. У тебя – одна, у тех, кто паи раздавал, – своя, у меня – своя.

– За свою правду, а она подкреплена законом, буду стоять!

– Запамятовал, похоже, что закон как дышло? Постоишь, постоишь, но все одно ко мне придешь. Не мытьем, так катаньем вразумлю. А теперь мнение других послушаю, объяснив более доходчиво свои условия… Сколько лет прошло, а вам даже никто не намекнул, когда землемеры появятся. Вот и будете ждать, когда рак на горе свистнет. Я же предлагаю дело: вы продаете мне паи, о цене сговоримся, я не скряга и не обирала, все вы получите работу в новом закрытом акционерном обществе. Подобный факт будет зафиксирован в договоре и нотариально заверен. Более того, купля-продажа состоится только после того, как будет утвержден устав ЗАОО, где обязательства сторон будут детально прописаны.

– Думаю, все же стоит подождать «свистка», – твердо заявил Илья Петрович.

Он предполагал, что Остап Нестерович поддержит его, и это повлияет на мнение остальных. Увы, Остап Нестерович выпялился совсем с иным словом:

– Считаю предложение достойным внимания! Лично я поменяю свой пай на евроремонт моего обветшалого дома.