Геннадий Ананьев – Жизнью смерть поправ (страница 27)
– Клянусь, – процедил сквозь зубы управляющий, но в этом подневольном шипении проступали нотки радости.
Освободившись от ухвата, юркнул он в дверь, оставив Марфу с Ильей в недоумении.
– Чего ради скрываемая радость у него? – раздумчиво, словно спрашивая самого себя, промолвил Илья Петрович. – Неспроста, ой неспроста…
– Не казнись. Что ему не радоваться? Я жалеючи его пиналась, если бы еще не сдался, со всей силушки поддала бы. А, в общем-то, ты зря пришел. С меня спрос какой? Пришел насильничать, я запротивилась.
– Ладно, бог не выдаст, свинья не съест…
Но душевный непокой вцепился в их души. Они невольно ждали неприятности, особенно, когда узнали, что управляющий укатил в город сразу же после взбучки.
И она пришла, эта неприятность, да еще какая: несколько омоновцев окружили дом Ильи Петровича, а пара милиционеров ворвались в дверь и через несколько минут вывели ветерана в наручниках. Не очень ласково впихнули его в фургон, дождались омоновцев и укатили в город.
Сбежалось все село. Загалдели бабы, мужики старые недоумевают:
– Испокон веку такого не бывало, чтоб героя-ратника в наручники ни за что ни про что заковали.
Марфе советуют в один голос:
– Следом давай! К самому губернатору стучись. Должон принять. Не зря же мы за него голосовали.
– А что, и поеду. Не примет коли, в Москву настропалюсь. До самого милицейского министра достучусь! Вправит мозги кому следует.
– Вправит, если сам не потатчик…
2
Ветерана подвезли сразу в следственный изолятор. Не в КПЗ, как можно было ожидать. Оставив его в коридоре под охраной пары дюжих молодцов, старший группы захвата опасного преступника проследовал в кабинет начальника местной «бутырки», как меж собой называли следственный изолятор обыватели. Вошел старший группы как повелитель:
– Принимай лично. Покушение на убийство. И в камеру номер три.
Странно… Вот уже третьего на смерть направляют. С первым все тихо прошло. Через пару дней вынесли из камеры мертвое тело неизвестного узника, изнасилованного и истерзанного, и все шито-крыто. Тромб оторвался. Со вторым едва дело не завели. Следователь попытался докопаться до истины, все настаивал предъявить ему судебное решение, не принимая во внимание, что по устному распоряжению он, начальник, принял арестованного и поместил в камеру, в какую определено было устным приказом. Но устный приказ к делу не подошьешь. Суд не примет его во внимание. Несколько ночей мучился без сна невольный виновник, пока чьей-то волей дотошный следователь не был отозван.
Вот и теперь никакого письменного сопровождения… Случись что, он окажется в ответе. Спросил:
– Судебное решение есть?
– У тебя что, одна извилина осталась и та от фуражки поперек лба?
– Да вроде все в норме…
– Тогда так: лично прими опасного преступника – и в камеру номер три. Под личную ответственность.
– Пошли, – ответил спокойно, сам же подумал: «Посмотрим, посмотрим».
Когда же подошли они к преступнику, начальник следственного изолятора (глаз наметан), сразу определил, что привезен без вины виноватый. Крепок, верно, телом, есть еще и силенка, чтобы постоять за себя, но на мужественном лице печать недоумения.
«Нет, не преступник. Тут что-то иное. Ладно, покумекаем».
– Охраняйте опасного преступника, – приказал дежурному, сделав особое ударение на последних словах, – пока я провожу гостей.
Вернувшись, еще раз внимательно посмотрел на арестованного и приказал:
– Снимите наручники. Я сам отведу преступника в камеру. Глаз да глаз за ним нужен, как меня проинформировали.
Не в камеру, однако, а в свой кабинет. Предложил сесть на диван, сам тоже сел рядом.
– Прошу откровенно, почему вы здесь? Да еще без решения суда?
– Допрос под видом доверительной беседы?
– Можно назвать и так. Только цель иная, – помолчал немного, решая, стоит ли быть полностью откровенным, затем, махнув рукой, продолжил: – Положение дел такое: вас велено поместить в камеру номер три, к отпетым уголовникам, кому светит пожизненный. Если же они станут послушными, суд учтет это и определит по четвертаку. Они придушат вас. Но мне видится, вы не заслуживаете подобной смерти, и я намерен рискнуть. Поверьте, смертельно опасный риск, поэтому должен знать, стоит ли овчинка выделки.
– Не знаю… Для меня мир криминала – темный лес. Я даже милицейские серии не смотрю: телевизора нет.
– Давайте тогда так. Полная исповедь. С полной верой, что это не допрос во вред вам. Клянусь честью офицера.
– Что же, исповедь так исповедь… Поверю еще одной клятве. Похоже, искренней.
Хотел начальник следственного изолятора спросить, кто и какую клятву давши, не сдержал слово, но остановил себя: пусть выговорится, вопросы потом.
– Хлебопашец я. Комбайнером был до войны в МТС, а когда с фронта вернулся, за все приходилось браться. Мужчин в колхозе раз-два и – обчелся, а фашисты все, почитай, порушили.
– Фронтовик, выходит?
– Доброволец. Не брали, как механизатора, но я настоял.
– Есть награды?
– Полно. Первая – орден Красного Знамени.
– Ого! За красивые глаза такими орденами не награждали. Можно подробно?
Услужливая память вернула в прошлое…
Не брали его на фронт: постановление, объяснял военком, механизаторов из машинно-тракторных станций не призывать, ибо фронт без хлебушка, все едино, что без патронов. Но он настоял на своем. После месячной подготовки был назначен в разведроту, как смекалистый и прекрасно стрелявший боец. На фронте за несколько месяцев повысился до помощника командира взвода, в младший комсостав влился. Отвели их полк на переформировку и пополнение, передохнуть можно недельку-другую, письмо домой послать, только вышло не по ожиданию: срочно в вагоны – и застучал состав по стыкам рельсов.
Без остановки миновали даже последнюю станцию по наспех построенному пути, затем – марш-бросок к пристаням, чуть выше Сталинграда, где их ждали баржи.
– Быстрей, быстрей! – поторапливали командиры. – Судьба Сталинграда в наших руках. Прет фашист, остановить его нужно.
Лишние слова. Красноармейцы сами слышали беспрестанную стрельбу совсем недалеко от берега.
Половину реки-матушки миновали и вот – немецкие бомбардировщики. Зенитки наши заговорили, один фашист задымил, второй, но остальные продолжают лететь все так же низко. Вот бомбы начали дыбить реку, правда, мимо. Не повезло только одной барже, точно в центр угодила бомба. Помочь бы оставшимся в живых, притормозив ход, но куда там – вперед и только вперед!
Успели в самый раз. Рота от полка НКВД с группой пограничников уже с великим трудом отбивали натиск гитлеровских солдат. На исходе у них патроны, а гранат осталось всего ничего. Захвати фрицы этот дом, взяли бы переправу под прицельный пулеметный огонь. А так – отбились.
Пока выносили раненых и убитых, командиры обсуждали, как вернуть еще один дом, который стоял чуть дальше от берега, но имел большое стратегическое значение.
– Отбить необходимо, пока не подошли основные силы гитлеровцев, а это жди со дня на день.
– Там всего-то с полсотни фрицев, но штурм в лоб опасен: пулеметы и автоматы встретят.
– Но другого выхода, похоже, нет…
Слушал Илья тот разговор, и все настойчивей требовала выхода мысль, хотя и авантюрная, но все же стоящая того, чтоб ее обмозговывать. Поначалу робел. И то подумать: он младший командир, всего-то помкомвзвода, а совет ведут вон какие чины! Когда же услышал категоричное «другого выхода нет», решился.
– А если попробовать со спины ударить?
И замолчал, ожидая, что одернут его, дескать, куда конь с копытом, туда и рак с клешней, однако услышал иное:
– Давай-ка поближе и разверни свою мысль. Не робей! Давай-давай.
Коль такой привет, отчего же стесняться? Выложил свою думку без остатка всю. Коль скоро фрицев не густо в доме, атаковать их стоит тоже малыми силами. Человек двадцать, не более того. Но добрых бойцов. С пяток из своего взвода предложил, остальных из чекистов и пограничников. Хорошо бы пару знающих немецкий и в немецкой форме. На всякий случай, если у входа со двора часовой будет. Вроде как свои идут в подмогу, а приблизившись, головы фрицам своротить.
– А в доме так: дверь в комнату пинком – и гранату. А то и пару. Затем уж – автоматы, если нужда возникнет. Вот такой совет, товарищи краскомы.
– Дельно… Принимается. Назовем группу штурмовой. Тебе и возглавить ее. До вечера отработайте взаимодействие – и горе Годунову! – заключил комбат своей любимой присказкой.
За полчаса до рассвета группа, проделав кружный путь, приблизились к объекту штурма. Вопреки ожиданию, никакой охраны с тыльной стороны дома не было. Это упрощало дело. Два входа, по которым одна группа стремительно поднимается на третий этаж, вторая – на второй, третья – берет на себя комнаты первого этажа. Она распахивает двери и швыряет гранаты только после того, как заговорят третий или второй этажи. Где гитлеровцы спохватятся первыми, предугадать невозможно. Сам Илья избрал самый трудный участок: третий этаж.
Там его и встретила вражеская пуля, прошив левое плечо. Резкая боль не остановила, он швырнул гранату в дверь – оттуда высунулся фашист, крикнув истошно, вскинул автомат.
Больше одной очереди, панической, бесприцельной, одна из пуль которой угодила в плечо Ильи, ему сделать было не суждено.
Так начался бой, длившийся всего минут десять. Из немцев никто не сдался, штурмовая группа потеряла пятерых бойцов. Раненых оказалось больше, но никто из них не покинул захваченный дом, ожидая возможного контрудара, пока не сменила их рота НКВД.