Геннадий Ананьев – Жизнью смерть поправ (страница 28)
Обратная переправа убитых и раненых тоже прошла меж фонтанами, поднимаемыми вражескими бомбами, но и на сей раз смерть обошла их, хотя была дважды совсем рядом. Повезло.
Совершенно неожиданно для них на причале встречал сам командарм. Каждому пожал руку, а затем заговорил взволнованно:
– Начало великому ваш зачин! Фрицы прут, не оглядываясь на тылы, и это для нас стратегически важно. Пусть стягивают к Сталинграду все силы себе на гибель. А штурмовые группы мы сегодня же возьмем на вооружение. Всем участникам штурма дома по ордену Красной Звезды. Погибшим геройски – посмертно. А тебе, руководителю и организатору, – орден Красного Знамени. Подлечат тебя медики – и в училище.
– Мне такое не с руки, – возразил Илья. – Бить врага моя цель, гнать с нашей земли, деревню свою, где жена и сын под игом, другие города и села вызволять от рабства!
– Похвально, конечно, твое желание, но, став краскомом, больше пользы принесешь.
– Польза она ведь в делах, а не в чинах.
– Ишь, как повернул… А если прикажу?
– Приказ исполню. Не смогу нарушить устав и присягу, но опричь души.
– Ладно, упрямец, лечись. Но после госпиталя полевого только ко мне. Прослежу. Помкомвзвода – тоже ответственность большая. Принесешь, думаю, пользу. Не одна награда тебя ждет…
Мгновение всего память ветерана пронесла его по горячим денькам Сталинграда, и почти без паузы он ответил начальнику следственного изолятора:
– Дом в Сталинграде у фрицев отбили. Стратегически важный. Штурмовую группу я вел.
– Понятно. Еще какие награды?
– Орден Ленина и две степени ордена Славы.
– Для полного набора войны не хватило?
– Хватило, только представление не прошло. Но это длинная история… По мне, так несправедливая. Вот только стоит ли в сегодняшнем моем положении ковыряться в прошлых обидах?
– Видимо, есть сермяжная правда в ваших словах, – перешел на более уважительное отношение к ветерану начальник. – Положение ваше, скажу я вам откровенно, аховское… Выход один: одиночная камера и полный отказ от пищи.
– Голодовка?
– Нет. Отказ от казенной пищи и даже от воды. Я уже сказал, какой конец вам готовится, но узнавши, что вы в одиночке, постараются они осуществить замысел иным путем: отравят – и концы в воду. Еду вам станет готовить моя жена, а я приносить ее и воду. Казенную пищу и даже чай – в унитаз. Ясно?
– Понятно.
– И вот еще что… Губернатор наш, как нам известно, не продался криминалу. Он борется с бандюками всех мастей, но переломить им хребет ему пока не удается. Рука руку моет, плут плута кроет… Намерен я испросить у него встречи, но не с пустыми же руками идти на доклад. Кому вы помешали и, похоже, серьезно?
Илья Петрович, вздохнув, начал было докладывать, но телефонный звонок прервал его. Звонил не городской, а служебный телефон.
– Ну, началось… – буркнул начальник следственного изолятора и с явной неохотой поднял трубку.
Сразу напрягся и начал официальный доклад, но его остановил приказ, что отчет будет выслушан при встрече и что его ожидают безотлагательно.
– Выехать могу через десять минут, закончив деловой разговор.
– Хорошо, – ответила трубка. – Жду вас.
– Губернатор приглашает. Постарайтесь коротко, но не пропустив важные детали.
Четко, как рапорт, пересказал Илья Петрович обо всем, что творится в селе, как скупил за бесценок землю внук мироеда, новорожденный мироед.
– Молодцом! Все ясней ясного. Пойдемте в камеру.
Сам откинул пристегнутую к стене койку и сказал:
– По нашим порядкам, койки опускаются только для сна, вы же можете отдыхать по своему желанию. Поспите, пока я с визитом к голове и к жене за обедом. Думаю, несколько дней одиночества вам придется пережить…
3
Одиночная камера. Четыре стены без единого окошка. Столик, замызганный основательно, привинченный к полу, как и табурет возле него, узкая откидная кровать с видавшей виды постелью – вот и вся обстановка. Скольких преступников перебывало в этой узкой комнате, освещенной только подслеповатой лампочкой? А среди запертых в этих обшарпанных стенах наверняка мучились совершенно невиновные, как и он, ветеран Илья Петрович, так рисковавший жизнью за счастливую жизнь на родной земле… Но где она, та счастливая жизнь? Рулят мироеды, с которыми власти не могут справиться, да, видимо, и не слишком хотят. Его, орденоносца, пытаются согнуть в дугу. Нет, лучше смерть, которая обошла его на фронте!
Тягучие мысли напластовались одна на другую. И среди них кощунственный вопрос: ради чего все его риски, все его подвиги? И не вспоминались ему сейчас те патриотические чувства, та боль за первые неудачные бои, за отступление и великие потери Красной армии, за попавшие в оккупацию города и села, за плененных бойцов…
Спроси, однако, только ли обиду свою лелеял он, не смог бы толком ответить, ибо мысли были одновременно о жене и сыне, которым выпал удел всех, кого мужья и отцы не смогли защитить от завоевателей. И о Марфе думал – с особой остротой. Как теперь понимал, не только она любила его самозабвенно, но и он, хотя не давал воли своим чувствам. Осуждал себя за то, что ослушался приказа не вмешиваться ни в коем случае в ее борьбу за него. Неуютна такая роль, не по-мужски прятаться за юбку хотя б и атаманши, но все равно женщины…
Выходило все же, что Марфа была права, а он своим ненужным вмешательством устроил ей хлопоты.
Время, однако, шло, душевная куролесь стихала, усталость брала свое, и Илья Петрович лег на откидную кровать.
Улеглись постепенно и думы, оставив одну, главную: за такое ли счастье он сражался с фашистами, защищая от них свою землю?
«Никому я не нужен… Кроме Марфы. Никому!»
Не знал Илья Петрович, что не прав он, что решительный разговор идет сейчас в кабинете губернатора с руководителем регионального управления милиции. Между друзьями, служившими матросами на подлодке.
– Похоже, друже, жирком ты начал обрастать… Думать мыслями помощников: что доложат, то и ладно, что напишут, то и прочитаешь с трибуны, а что творится у тебя в твоем хозяйстве на самом деле, не ведаешь.
– Все нормально. Никаких происшествий нет.
– У меня противоположные данные. Помнишь, как на флоте оценивали противоправные действия с определенным намерением? Верно. В разнос двигатель пошел.
– Но в моем управлении подобного не наблюдается! Случись такое, мне тут же бы доложили, и я принял бы меры. Крутые. Чтоб другим стало неповадно.
– Арестован ветеран и отправлен в следственный изолятор без решения суда.
– Кто посмел?! Я сейчас же…
– Ну и что? Объяснят, что ошибка случилась. Козлом отпущения назначат начальника следственного изолятора, принявшего арестованного без решения суда. А корень зла и лихоимства, корень продажности милицейских чинов, их сращивания с криминалом останется.
– Видимо, уже имеешь мыслишку?
– В отличие от тебя извилины мои не заросли административным жирком… Запросив у военкома сведения об арестованном, заметил одну деталь: ему не дали третий орден Славы, потому что он отпустил боевку бандеровцев.
– Ну и что? Былое быльем поросло.
– А мы давай скосим былье, дадим простор свежей травке, запустив легенду, что прошлое заинтересовало Москву. Ждем, дескать, специального следователя, поэтому за арестованным нужен особый присмотр.
– Срочно собираю совещание, затем еду в изолятор, поговорю с глазу на глаз с начальником. Если ветеран приговорен, они могут пойти на что угодно!
– Мысль правильная. Только не в изолятор после совещания, а в районное управление. Начальника изолятора я пригласил к себе. Минут через пятнадцать – двадцать будет здесь. Вам лучше не встречаться. О моем приглашении начальника тоже ни гу-гу.
– Все ясно!
Несколько минут прошло, и на стоянку зарулила машина начальника следственного изолятора. Сосредоточен офицер, готов к бою, готов как можно убедительней доложить о причине нарушения приказа, хотя и устного, который тоже обязан был выполнить точно и в срок.
Вошел в кабинет и, приняв стойку смирно, начал было докладывать о вопиющем нарушении закона – доставке опасного якобы преступника без решения суда.
– Устный приказ тоже исполняется подчиненными без пререканий. Но я ослушался. Я не поместил его в камеру номер три, на явную мучительную смерть…
Губернатор перебил его:
– Выходит, сам себе судья?
– Так точно! Он не преступник, он перешел дорогу мироеду…
– Ладно… Хватит уточнений. Моя оценка: молодец! Хвалю не только поступок, но и готовность отстаивать свою правоту. Садитесь – и все подробно. Но прежде скажите, за время вашего отсутствия не случится у ветерана инфаркт?
Начальник вынул из кармана два ключа, действующий и запасной.
– Никто не войдет без меня, а его я проинструктировал. Ни пить, ни есть ничего казенного он не станет. Жена моя будет готовить, а кормить и поить стану лично.
– Считаете, так далеко дело зашло?
– Прежде в камеру номер три направляли без решения суда, только устным приказом, дважды, и оба раза через пару дней врачи (не наш, штатный, а из районной больницы) устанавливали один и тот же диагноз: оторвался тромб. А в третьей камере сидят отпетые уголовники, которым светит пожизненный срок.
– Врачей запомнили?