Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 75)
Перечитал «Казнь» из «Мастера и Маргариты». Можно было написать и лучше. Небрежно сделано. Местами прямо-таки плохо. Хотелось править фразы.
Охтинское кладбище. Покупаю искусственные цветы (бумага, покрытая воском). Отбираю только красные и ярко-розовые.
Сажусь в троллейбус и еду в лавру. Прикрепляю цветы к решеткам Настиной часовни. Стою перед часовней. Потом отхожу в сторону и гляжу на часовню издали. Цветы хорошо видны. Часовня, украшенная цветами, обращает на себя внимание.
Иду в собор. Здесь идет венчание. Жених некрасив, неказист, низкоросл. Невеста мила, стройна и довольно высока. В руках у них свечи. Над их головами держат венцы. Молодой священник с рыжеватой бородкой три раза обводит их вокруг аналоя. Они целуют крест. Они целуют иконы. Они целуют Евангелие. Они целуются.
Поет хор. Человек в черной рясе, тоже молодой, фотографирует со вспышкой все происходящее, то и дело крестясь. Вокруг плотная толпа любопытных. Жених и невеста немножко нервничают – косятся по сторонам.
Сегодня шестнадцатое февраля. Вчера было Сретенье. Завтра – годовщина Настиной смерти. Настя умерла на Сретенье. В этом проглядывает некая символика. «Ныне отпущаеши, владыка…»
Главный редактор журнала «Нева» возвращает мне рукопись «Зеленые берега»:
– У нас сложилось двойственное отношение к роману. У него есть положительные и отрицательные качества. Положительные: роман хорошо написан и читается с большим интересом. Сюжет построен безукоризненно, все повествование пронизано неким музыкальным ритмом. Образы героев ярки… История и современность органично вплетаются друг в друга.
Отрицательные: мало внимания уделено социальному моменту, предреволюционная Россия идиллична. Ощущается ностальгия по прошлому, но критики этого прошлого вовсе нет, роман несколько затянут, есть ненужные длинноты. Конец его читается с меньшим интересом, чем начало. Подумайте о том, что я сказал. Если вы учтете наши замечания, роман может быть опубликован. Я жду вас.
17 февраля, день Настиной кончины.
В конце 20-х годов в Ленинграде выходил журнал со странным, жутковатым названием «Танком на мозоль». Журнал был веселый, юмористический.
А в 1918 году в Петрограде был журнал, который назывался «Гильотина». Тоже юмористический. И еще был журнал «Красный дьявол», опять-таки смешной. Словом, хохоту было много.
Листаю «Милого друга» Мопассана. И на это похожи мои «Зеленые берега». А ведь когда писал, не вспоминал о Мопассане.
Всю жизнь думал, что это нечто «печатное», а оказывается, это русская студенческая песня.
Пессимизм Мопассана. Тяжкий, немножко наивный, но честный пессимизм Мопассана.
«Вот она, жизнь! Каких-нибудь несколько дней, а затем – пустота! Ты появляешься на свет, ты растешь, ты счастлив, ты чего-то ждешь, затем умираешь. Кто бы ты ни был – мужчина ли, женщина ли, – прощай, ты уже не вернешься на землю!»
Такие мысли частенько навещали меня в юности. Теперь грядущее мое неминуемое исчезновение почти не смущает меня. Вероятно оттого, что юность уже далека и жизнь начинает надоедать.
Забавно читать великих прозаиков, познав тайны искусства прозы. Будто смотришь с высокого обрыва в речку с прозрачной водой. Видишь дно. Видишь камни. Видишь, как шевелятся водоросли, как плавают среди водорослей рыбешки и рыбки. Видишь и бутылки, валяющиеся на дне.
Прекрасно предисловие к «Дориану Грею». Но вот начало романа: «Густой аромат роз наполнял мастерскую художника, а когда в саду поднимался летний ветерок, он, влетая в открытую дверь, приносил с собой то пьянящий запах сирени, то нежное благоухание алых цветов боярышника».
Это не прекрасно. Это сладкая литературщина, набор пошлых красивостей. Это приторный компот из сухофруктов. Впрочем, в оригинале это выглядит, вероятно, несколько лучше. Жаль, не знаю английского.
Уайльд имел внешность андрогина. Красивый был мужчина, но походил на женщину!
Сейчас же стихи Уайльда вполне банальны. Какой-то запоздалый английский символизм. Исключение – «Баллада Редингской тюрьмы». Но, опять-таки, не зная английского…
Когда-то страдал я от литературного одиночества. А теперь наслаждаюсь.
Пожалуй, только сейчас, когда роман мой отвергнут, я вполне уверен, что он действительно хорош. Пожалуй, только сейчас я могу поздравить себя с удачей.
Мопассан вел небрежный образ жизни, не слишком утруждал себя творчеством и не забывал о земных утехах. Однако за 10 лет он умудрился написать и опубликовать 6 романов, 300 рассказов и множество статей. Молодчина!
Что сделал я за последние 10 лет, живя столь же небрежно, как и Мопассан? Написал 600 стихотворений (из них опубликовано 50), роман (он не опубликован) и 5 рассказов (они не опубликованы), 150 страниц второго романа и 600 страниц дневниковой прозы (ни одна страница, разумеется, не опубликована). За 10 лет мне удалось опубликовать в журналах 100 стихотворений. Кроме того, 8 стихотворений опубликовано в Польше, одно в Англии. Удалось также напечатать 2 тоненьких сборничка – по 45 стихотворений в каждом. Мне говорят – и то хорошо.
Язык пастернаковской прозы сложен нарочито. Пастернак не доверяет обычным словам, обычным интонациям разговорной речи. Словарь у него не просто русский, а изысканно русский. Отбирается то, что редко услышишь. А синтаксис и вовсе необычный, причудливый, придуманный самим Пастернаком. Это не проза, конечно, а своеобразная форма верлибра. Впрочем, я, кажется об этом уже писал.
В последние годы жизни Пастернак изо всех своих сил тащил и толкал себя к «простоте». Это было старческой болезнью. Это было постоянным самоистязанием, ибо враги и дураки постоянно поносили Пастернака за «сложность». «Люди положения» начинаются так: «В „Охранной грамоте“ опыт автобиографии, написанной в двадцатых годах, я разобрал обстоятельства жизни, меня сложившие. К сожалению, книга испорчена ненужною манерностью, общим грехом тех лет».
Одним махом расправляется Борис Леонидович и со своим творчеством, и с русской литературой блистательных 20-х годов. (Ну как тут удержаться? Ну как тут не воскликнуть: безумец!)
Но «Люди и положения»: «…я увидел гостиную, она полна была табачного дыма. Мигали ресницами свечи, точно он ел им глаза. Они ярко освещали красное лакированное дерево скрипки и виолончели. Чернел рояль. Чернели сюртуки мужчин. Дамы до плеч высовывались из платьев, как именинные цветы из цветочных корзин».
Вот какая простота снизошла на Бориса Леонидовича, вот какая непритязательность!
Талант не сдавался. Талант одолел самого Пастернака. Талант побеждал безумие.
В детстве Пастернак сломал ногу и хромал всю жизнь. На 62-м году жизни он перенес инфаркт. После этого он прожил еще 8 лет. Его погубил рак легких.
Гениальность пастернаковских стихов, а точнее – пастернаковской манеры писать стихи, возвышается за пеленой их пресловутой «непонятности». Эта «абракадабра» вовсе не требует понимания. Ее надо чувствовать, ей надо доверять, ей надо покоряться, в нее надо бросаться, как в воду, как в густые, шуршащие прибрежные камыши, как в заросли цветущего прибрежного кустарника.
Позвонила Ирэна. Говорила тихим печальным голосом.
– Ты что такая квелая? Нездорова?
– В общем, да, немножко нездорова. Но дело не в этом. Ведь твой роман не желают печатать.
Маленьких много. Больших мало. В этом есть логика – большие занимают слишком много места. Большим жалко маленьких. Они маленьким сочувствуют, они маленьким помогают, они маленьких защищают от трудностей жизни. Большим неловко, что они такие большие, а вокруг столько маленьких. Но при том большим приятно, что они большие, а не маленькие, и они отлично понимают, что если бы маленьких вовсе не было, никто и не догадался бы, что они большие.
Как это красиво, когда красивая, молодая, цветущая женщина с красивым красным ртом ест бутерброд с красивой красной икрой, запивая его шампанским из красивого граненого хрустального бокала.
Одолев страх смерти, я стал подлинным стоиком.
«Расстаться с жизнью так же легко, как падает созревшая слива».
Победив страх смерти, я стал истинным эпикурейцем.
«Мы объявляем наслаждение началом и целью блаженной жизни».
«Совершенно лишенный самолюбия писатель и по-настоящему хорошие неопубликованные стихи – вот чего нам сейчас не хватает больше всего» – такие слова сказал когда-то Ивэн Шипман Эрнесту Хемингуэю.
Совершенно лишенный самолюбия писатель – штука крайне редкая. Но хороших неопубликованных стихов всегда было множество. И теперь их немало.
Глупый интеллигент – человек культурный, но не способный мыслить самостоятельно. Обязательное его качество – болтливость. Глупых интеллигентов развелось так много. От болтовни спасенья нет.
Три Ш.: Шопенгауэр, Шпенглер и Штирнер. Яркий букет, пахнущий пряно и соблазнительно.
Посетил будущее свое жилище.
Грязно, неопрятно, запущено. Долго придется возиться. И дней немало уйдет.
Почему-то вспомнил о Гончарове. Полистал «Обломова» и «Обрыв». Не увлекло.
Почти всю свою прозу Гончаров написал за границей. Работал с ленцой, с сомнениями, с паузами. На «Обрыв» он потратил уйму времени, но шедевр не сотворил. Да и «Обломов»-то вряд ли шедевр.
Еще одна поклонница. Живет под Москвой, преподает английский. Прислала письмо в «Советский писатель».