Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 74)
Раньше думал: «Э, бросьте! Я вас насквозь вижу! Дурака валяете!» А теперь не знаю, что и думать.
Сам я себя погубил или меня погубили? Так ли это важно?
Оттепель. Синицы обрадовались, думают – весна, и попискивают жизнерадостно. А завтра небось опять грянет мороз.
К людям с низким густым голосом всегда чувствую какую-то неприязнь. Вероятно потому, что голос у меня высокий и жидкий.
Для увлеченных русофильством писателей язык – словесный орнамент, как петушки на избах и полотенцах. Простоватый русский человек всегда видел, да и теперь видит красоту только в украшениях – в завитушках. Покажи ему Парфенон – он плюнет и выругается. Простоватый русский человек простоту не жалует.
В августе 1946 года Михаил Зощенко был исключен из ССП. В июне 1953 года Михаил Зощенко был вновь принят в ССП. Будучи исключенным, он не голодал – издал 4 книги переводной прозы. Но «немало довелось пережить Михаилу Михайловичу». Как ни крути, а сочинительство штука опасная. То тебя печатают, то не печатают. То тебя восхваляют, то тебя проклинают. То тебя принимают, то исключают. И неизвестно, где тебя похоронят. Для Зощенко нашлось местечко только на Сестрорецком кладбище.
Идет снег. Густой, сырой снег. С кровли каплет. Время от времени раздается грохот – лед вываливается из водопроводных труб. Чем не весна?
По коридорам Дома творчества бродит один из сочинителей. Звонким воркующим голосом он непрерывно что-то говорит. Он старик. Ему уже за 80. Он по-детски, по-идиотски жизнерадостен, общителен и болтлив. Я плотно закрываю дверь своего номера – первую и вторую. Но противный голос этого старца все равно доносится до меня. Хоть уши затыкай.
Третий роман можно было бы назвать «прощание с классиками». Какие же классики? Гомер, Овидий, Данте, Петрарка, Шекспир, Рабле, Вийон, Басё, Гёте, Вильям Блейк, Диккенс, Гюго, Эдгар По, Бодлер, Рембо, Аполлинер, Лермонтов, Фет, Достоевский, Чехов, Блок, Леонид Андреев, Бунин, Пастернак. Не все, конечно, но кое-кто из них.
Безумных довольно много. Полубезумные почти все. Нормальных и нет почти.
Кошка, вне всяких сомнений, самый красивый зверь на свете. Какие глаза! Какое телесное совершенство! Какие позы! Какая грация всех движений! Самые изящные, самые привлекательные женщины похожи на кошек. Как хорошо, что кошки живут рядом с человеком!
Все это гнусно. Но, слава богу, не вечно. Ибо нет ничего вечного в мире, слава богу.
Люди эти были интеллектуалами. Каждый говорил подолгу и так старательно, будто лекцию читал, – слушать было противно.
По части лексики. Люблю язык русской дворянской литературы XIX века и современный, обычный городской язык. И тот и другой достаточно выразительны и не нуждаются в украшениях. И жаргон всякого рода, и язык этнографический вызывает у меня легкое, а иногда и тяжкое отвращение. Это не мешает мне, однако, и то и другое использовать в своих писаниях.
А ведь и правда, то, что мы видим в зеркале, – это не мы, это неизвестно кто. Это какие-то несуществующие люди из таинственной страны зазеркалья. То, что у нас слева, у них почему-то справа.
Эпизод с дуэлью в новом телевизионном фильме по «Милому другу» Мопассана. Я и то забыл, что в «Милом друге» есть дуэль. Вспомнил дуэль в «Зеленых берегах». Все дуэли, разумеется, похожи одна на другую.
А эпизоды, снятые в Каннах, заставили вспомнить Ялту и затосковать по ней.
Этот генерал мог бы стать властителем Франции. Умирая не на поле боя, он прохрипел: «Смерть достойна презрения!» И властителем Франции стал другой генерал.
Выражение «враг народа» придумали якобинцы. И еще они любили говорить: «Щадить людей – вредить народу». Видимо они полагали, что люди – это не народ, народ – это не люди.
Позвонил еще раз в редакцию «Современника». Книжка моя сдана в набор. Оформление получилось элегантное (так говорит мой редактор). Для иллюстраций отобрано семь моих картин.
В молодости, когда был заядлым рыболовом, гораздо больше было природы в моей жизни. Теперь ее меньше. Но она по-прежнему радует меня постоянно и, пожалуй, теперь, я понимаю ее глубже и тоньше.
Для умирающего всегда есть утешение: все остальные рано или поздно тоже умрут. Для пессимизма всегда есть подтверждение: конец света рано или поздно наступит.
Более двух лет я живу в состоянии «постоянной готовности». То и дело возникающая боль в груди напоминает мне об этом с немецкой педантичностью.
Два встречных товарных поезда. У одного все платформы пустые, а у другого все платформы с гравием. Встретились и унеслись в разные стороны. Один тепловоз прогудел прощально. И второй прогудел ему в ответ. Тоже прощаясь надолго. Быть может, и навсегда.
Прозаик похож на кукольника. Сначала он изготовляет кукол и придумывает им имена, внешность, голоса, характеры. Потом он их «водит», думает и говорит за них. И это называется: повесть, роман, эпопея. Правда, случается, что куклы выходят из повиновения и ведут себя, как им хочется. И всё же они остаются куклами.
Меня раздражает все, что нравится большинству. Нонконформизм у меня в крови. Это почти физиология.
Лучшие стилисты в русской прозе XX столетия – Бунин, Андрей Белый, Тынянов, Бабель и Платонов. Любимый мною Леонид Андреев брал не стилем, а поразительной искренностью, страстностью, обжигающей сердце болью за страдающее человечество.
Нельзя собирать писателей в кучу. Это для них унизительно и вредно Это принижает значение их уникальной профессии, их особого положения среди людей, превращает их из творцов и полубогов в обыкновенных смертных.
Каждому писателю следует жить уединенно. И являться он должен людям всегда один. Когда писатель – живой человек – стоит перед толпой неписателей, эти последние должны глядеть на него и слушать его так, как будто он единственный на Земле и других нет.
Мои «Зеленые берега» – пьяный роман. Там все время пьют. Пьют с удовольствием, с наслаждением, с аппетитом, со смаком, пьют мужчины и женщины, пьют и напиваются, иногда даже изрядно. А нынче пьянство под запретом. Не напечатают, конечно, мои «Зеленые берега».
Морозный узор на окне напоминает лихо сделанный набросок пером. Переплетения тонких линий сочетаются со сплошной штриховкой. Композиция уравновешенная, почти безукоризненная. Вообще эта морозная графика – вещь любопытнейшая. Всю жизнь ею любуюсь.
Только степень понимания искусства современности дает возможность судить о способности человека воспринимать прекрасное.
Восторгаясь тем, чем давно уже все восторгаются, легко скрыть свое полное равнодушие к художествам. Так многие и поступают.
Покидаю Комарово. Мало писал, мало гулял… Зато вволю поездил на электричке.
Когда-то я мечтал жить на Петроградской стороне. И вот я получил квартиру в центре Петроградской стороны, рядом с моим любимым Большим проспектом, неподалеку от обожаемого мною Каменоостровского. Мечты иногда сбываются.
Великая архитектура столетия осмеяна анархиствующими интеллектуалами, хихиканье постмодернизма повергает в печаль. Во всем этом есть нечто бесовское.
Лет через 100 на творения Корбюзье и Миса будут взирать точно так же, как мы взираем сейчас на греческую классику.
Уединенность и предельная некоммуникабельность – лучшие условия для творчества. К несчастью, они трудно достижимы.
В таких или почти в таких условиях творили Блейк, Фет и Эмилия Дикинсон.
Забрел в редакцию «Невы». Отдел поэзии был закрыт – его редактор захворал. Хотел было направиться к главному, но не решился. Надо еще подождать немного, подумал, не надо торопиться.
Отправился в Дом писателя, чтобы выяснить, когда оформят мне ордер на новую квартиру, и здесь столкнулся с «главным».
– Пора уже нам с вами встретиться и поговорить, – сказал он мне, имея в виду мой роман.
Договорились о встрече в понедельник.
Русский музей (давно уж не был). Многие залы закрыты (ремонт). XVIII век. Антропов, Рокотов, Левицкий. Вспомнил Гейнсборо. Вспомнил Ватто. Усмехнулся. Вздохнул сокрушенно и направился в соседний зал.
В «Последнем дне Помпеи» камешки являются лишь на переднем плане, а дальше все чисто – мостовая будто подметена только что.
И однако «Последний день» великолепен. Глаз радуется, озирая все в целом и присматриваясь к деталям. Мертвая патрицианка, распростертая в центре, весьма похожа на Юлию Самойлову. И прекрасна голова испуганной белой лошади.
Но тут же рядом слащавый «Итальянский полдень» и совершенно безликая «Смерть Инессы де Кастро». Удивительная нестабильность.
Долго стоял перед «Фриной». Пройдет время и обнаружится, что это лучшее творение русской живописи XIX века. На Айвазовского не мог смотреть. Красиво до тошноты (вспомнил опять же Тернера).
Девушка с крупными чертами лица: крупный нос, крупный рот, крупные глаза, крупные брови – все крупное.
Нажал на кнопку. Кабина лифта опустилась. Она была пуста. Но когда я открыл дверь, из кабины вышел очень маленький мальчик с очень маленькой собачкой на очень тоненьком поводке. Я изумился.
В моих руках справочник «Памятники истории и культуры Ленинграда, состоящие под государственной охраной». Нахожу заголовок «Никольское кладбище». Читаю имена людей, чьи могилы охраняются. Вяльцевой среди них нет. Удивляюсь и еще раз читаю. Вяльцевой нет. Читаю в третий раз. Вяльцевой нет! Могила певицы, которой восторгалась вся Россия, оказывается, не представляет никакой исторической и культурной ценности!