Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 73)
Одинокая ворона на верхушке высокой раскидистой березы. Как грачиное гнездо. Впрочем, грачи никогда не устраивают гнезда на верхушках деревьев.
Словечком «декадент» Россия обязана Владимиру Владимировичу Стасову. С фанатическим и прямо-таки непристойным упорством воевал он со всем лучшим, что было в русской культуре начала нашего века, демонстрируя перлы восхитительного ретроградства. С отменным простодушием поливал он помоями Врубеля, Нестерова, мирискусственников, Чайковского и все прочее, что не умещалось в его сознании. Был он зол, упрям и неумен. И непонятно, как этого субъекта занесло с его топорностью и обскурантизмом в художественную критику. Вредоносность его суждений ощущается и поныне.
Приехала Ирэна, как всегда, красивая и соблазнительная. И все было бы чудесно, но вдруг стала она говорить, что видела меня на улице с какой-то женщиной (?), что плохо я ее люблю, а она заслуживает хорошей любви, что не изобразил я ее почему-то во втором романе и ей это обидно… И стало мне тоже немножко обидно.
Рерих любил Пюви де Шаванна. Я люблю и Пюви де Шаванна, и Рериха. И уже почти не люблю жизнерадостных, чувственных импрессионистов…
Мне приятно знать, что Рерих провел свое детство и свою молодость на Васильевском острове и учился в гимназии Мая. Я тоже учился в гимназии Мая, то есть в здании, где она когда-то находилась. У меня сохранились две книги из библиотеки гимназии. Мне подарили их, когда я с медалью закончил школу. Любимое изречение Рериха – «Вперед, без оглядки». Оно меня вполне устраивает. Всю жизнь я следовал этому девизу. И мне кричали сзади: «Куда ты? Остановись!»
Господи, как много было прекрасных людей в России начала нашего века!
Перед сном долго смотрю на Настю (ее фотографию и на этот раз взял с собой в Комарово).
Какая ты у меня хорошая, Настюша! Ни в чем ты меня не упрекаешь, ничего тебе от меня не нужно, никогда ты не капризничаешь, не обижаешься, не злишься, не плачешь. Лучшей женщины не было, нет и не будет на свете! А лицом ты на меня чуточку похожа. Будто ты моя родственница.
Не с кем поговорить. Поговорил бы с Гейне или Джоном Рескиным, поболтал бы с Врубелем или с Леонидом Андреевым. Да все они, увы, давно уже покойники, никого из них давно уже не видать. Потому и дневник свой пишу упорно, что не с кем затеять душевный разговор.
Увлеченный Ирэной, стал я Настю немного забывать. И вдруг…
Редактор мой московский просил меня узнать, есть ли в Публичной библиотеке автобиографические записки графини Растопчиной (намерен о ней он что-то написать). Сегодня поехал в город, явился в Публичку, пришел в отдел рукописей и обратился к дежурной, разъяснив, что мне требуется, на дежурную, однако, не глядя, а глядя вниз, в стол, за которым она сидела. Очень милым интеллигентным голосом дежурная сказала мне, что рукописи выдаются только по предъявлении официальной бумаги с места службы, но сначала она советует мне удостовериться, действительно ли имеются записки графини в отделе рукописей и полистать соответствующие справочники. Тут я поднял голову – и будто электрический ток пробежал, как написали бы во времена той же Растопчиной, по всем моим членам.
Предо мною сидела Настя! Тот же чистый светлый лоб! Те же дуги высоких бровей! Те же серые, широко расставленные глаза! И даже прическа почти такая же! И даже кофточка…
Дежурная была нездешняя, ненынешняя. Она была из той, Настиной поры. А за нею, в шкафу, стояли книги с золотыми корешками, тоже ненынешние, тоже начала века.
Потрясенный, глядел я ей в лицо, не соображая, что она мне говорит своим Настиным, вяльцевским голоском. Наконец очнулся, сообразил и хотел уж было уйти! Но тут Настя подошла к шкафу, сняла с полки один из томов с золотым корешком и подала его мне. Я, все еще не придя в себя, сел за ближайший стол и принялся листать Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1872 год, боясь поднять глаза, но ощущая всем телом, что предо мною сидит сама Настя. Постепенно волнение прошло. Перелистывая книгу, я поглядывал на дежурную, встречая спокойный, приветливый взгляд ее серых глаз. Через некоторое время она встала, приблизилась к другому шкафу, вынула из него еще две книги и тоже положила их предо мною.
– Посмотрите, пожалуйста, еще вот здесь.
– Благодарю вас! – сказал я, поперхнувшись от смущения и снова уставился в Отчет.
Потом она вышла, но вскоре снова появилась. Заметил я, что она чуть выше среднего роста, что фигура у нее чуть полновата, но приятных очертаний.
После она опять удалилась. Я уже перелистал весь Отчет, нашел упоминание о рукописи Растопчиной, сделал пометку в своей записной книжке, а дежурной все не было. Поглядев на часы, я понял, что пора уже возвращаться в Комарово. Вздохнув, я поднялся, положил книги на стол дежурной и направился к выходу. Пройдя коридор, поднявшись по лестнице, пройдя еще один коридор и оказавшись в небольшом холле, я опять увидел свою Анастасию. Она беседовала с двумя молодыми женщинами, судя по всему, тоже служащими Публички. Подошел к ней со смелостью, для меня неожиданной.
– Огромнейшее вам спасибо! – сказал я.
– Не за что! – ответила она. – Это же моя обязанность, – и улыбнулась мягко и женственно, не размыкая губ. «Вот так, наверное, Настя и улыбалась!» – подумал я.
Выходя из здания библиотеки, я сказал себе: «Попробуй забудь ее! Черта с два ее позабудешь! Она теперь со мною до гробовой доски!» И еще я подумал: «Кабы не московский редактор… А ведь шел я в Публичку с неохотой, по обязанности! Всё шалости судьбы, на выдумки неистощимой». А после я сказал себе: «Для этого редактора я сделаю все!»
Надо прочитать роман Брюсова «Огненный ангел». Надо непременно прочитать этот роман.
Избытка красоты не бывает. Красоты всегда недостает.
Позвонил в Москву. Редактор Романов сказал, что начальство подписало мою книгу к печати, но изъяло из нее с десяток стихотворений. Стал жертвой и многострадальный «Сергий». Его уже несколько раз выбрасывали из книг и журнальных подборок. Жалко «Сергия». Он вполне получился. И содержание у него доброе, гуманное. Однако не получена подпись самого главного начальника. Ее придется подождать еще с недельку.
Был мороз трескучий: −28. И вдруг сразу −3. И снег пошел красивый, пушистый, сырой. Лес – как декорации к «Ивану Сусанину». То и дело с веток падают большие, тяжелые комки снега. Они увлекают за собою снег с других веток. Получаются маленькие снежные лавины. Птицы оживились, повеселели. Такая погода для них просто праздник.
Отчего с возрастом у некоторых женщин так безобразно разрастаются зады? Не все тело у них толстеет, а только определенная его часть. Одна из загадок природы.
После обильного снегопада сломалась ветка сосны, растущей рядом с писательской столовой. Снег, разумеется, тяжел, но ветка такая толстая и прочная с виду. Не верится, что это снег виноват!
Жерар де Нерваль не был похож на дворянина. Не был он похож и на француза. Не был он похож и на писателя. Он был похож на татарина. Он был похож на конюха или дворника. На солдата он тоже был немножко похож.
Александрийская библиотека в IV веке была сожжена христианами. Христиане же распустили слух, что библиотеку сжег арабский халиф Омар. Однако Омар никогда не бывал в Александрии.
У рубенсовской камеристки инфанты Изабеллы, на которую похожа Ирэна, была такая благородная внешность, что некрасивой инфанте не следовало бы появляться рядом с нею перед придворными и дворовой прислугой. Камеристка выглядела королевой. Кстати, как ее звали? Нигде никогда об этом не слышал и не читал. Просто камеристка, и всё. Прелестная загадочная камеристка, совершенно не похожая на всех рубенсовских женщин, не похожая ни на фламандку, ни на испанку, ни на француженку, ни на англичанку. Может быть, она тоже была полькой, как и Ирэна?
Дождь из головастиков – это недурно придумано. (Он упоминается у Нерваля).
Мавзолей был воздвигнут вдовой Мавзола – Артемизией. Ей мы обязаны происхождением этого слова. Кажется, Артемизия была тоже погребена в Мавзолее (надо бы уточнить).
Светлые глаза – серые, голубые, зеленые – выразительнее темных – карих и черных. В светлых хорошо заметны зрачки. Глаза от этого как бы обретают глубину.
Сегодня я написал 4 стихотворения. Одно об Ирэне. Сегодня меня навестило наконец-то вдохновение.
Где-то я читал, что полет бабочки с научной точки зрения – чрезвычайно сложная и до сих пор не изученная штука. Еще одна загадка природы.
Культура Двуречья – шумеры, Ассирия, Вавилон – это восток. А Египет – это Европа. Хотя и в Африке. Все здесь европейское – и люди, и нравы, и понимание красоты. Это начало великой и самой ценной на Земле европейской цивилизации.
Настину любимую фотографию держу я в ящике письменного стола, чтобы не поблекла от постоянного света. Открою ящик, а Настя глядит из него немножко обиженно – зачем, мол, прячешь меня в темноте?
А на столе, прямо передо мною – Ирэна, то есть репродукция рубенсовской камеристки. Одно лицо. Крупно и в цвете. Эта глядит на меня без обиды и, наверное, радуется, что бедняжка Настя томится во мраке, и, наверное, торжествует. Две женщины. Вроде бы разные. Но при том и похожие. А то не любил бы я их обеих одновременно.
И так это уместно получается, что Настя не цветная, а Ирэна в цвете. Первая давно уже мертва, а вторая живехонька.