Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 63)
Фильм делался, видать, с тем же настроением, с которым писал я свой роман. Есть в нем какая-то недосказанность, какая-то боль, какой-то беззвучный вопль.
Вспомнил больницу. В больнице мне было хорошо. Меня навещали красавицы. Они приносили мне вкусные яблоки и запах хвои. И никто не мешал мне писать роман.
С годами я все глубже постигаю душу этого города, и моя душа срастается с нею все крепче.
«Реквием» Верди в зале Консерватории. Пожалуй, слишком оперно, слишком эффектно.
Пришел фотограф – из тех двоих, что фотографировали меня для юбилейной выставки в начале прошлого года. Принес три моих фотографии. На них я представлен среди своих картин. Вид у меня больной, измученный и несчастный. Зато картины выглядят чудесно. Просидел у меня фотограф целый час и все восхищался картинами. «Надо устроить выставку! – говорил. – Непременно надо устроить выставку! Это здорово! Такого я не видел! Это удивительно».
Пообещал, что придет еще и сфотографирует несколько картин в цвете.
Прабабка моя – Мария Дорофеевна Голикова. Родилась в 1860 году. Умерла в 1942-м. Бабка – Матрена Васильевна Коротлевич. Годы жизни ее 1888–1970.
Характеры у обеих были жесткие, и прожили равное количество лет.
Молодой, поджарый, длинноногий, изящный, веселый, игривый, холеный, счастливый английский дог крапчатой масти – по тускло-рыжему темно-серые пятна. Идет и танцует. Красуется. Знает себе цену. Аристократ.
Английский прозаик Комптон Маккензи за свою долгую жизнь написал множество книг, в том числе собственную биографию в нескольких томах.
По его мнению, «каждый романист, который хочет сделать реалистичным свой романтический вымысел, должен неизбежно обратиться к материалу своей жизни».
Ничего не зная о Маккензи, я именно так и сделал, принимаясь за «Зеленые берега». Правда, я вовсе не стремился к полной реалистичности. Мне кажется, что в моем романе доля вымысла и доля достоверности пребывают в гармоническом единстве. Их соотношение найдено мною неплохо.
Но, увы, Комптон Маккензи не стал великим писателем. В 1964 году ему исполнился 81 год. Я не знаю, когда он умер. Трудно предположить, что он еще жив.
«Зеленые берега» прочитала Марина Г. Восхищена. Сын ее двадцатилетний тоже прочел. И тоже восхищен. Приятель сына опять же прочел и восхищен.
И вот мне уже 53. Живу дальше. И как-то все легче мне живется, все беззаботнее! Этакое старческое легкомыслие вселяется в меня.
Пришли гости. В том числе М. Д. и Житинский Саша. С аппетитом ели, с удовольствием пили. Саша восторгался моей картиной «Ожидание» – он увидел ее впервые. Пригрозил, что купит ее за любую цену.
В «Эрмитаже» случилось большое несчастье. Некий злодей плеснул серной кислотой на «Данаю» Рембрандта. Говорят, что полотно окончательно погибло.
Невысокие толстые мужчины почему-то любят носить широкие брюки, что им явно противопоказано.
Зашел в канцелярский магазин. В нем было пусто. Продавщицы от скуки слушали радио. Звучал молодой, нежный женский голос. «И всего-то одну бутылку бормотухи приняли они на двоих…». В стране началась борьба с алкоголизмом.
Женщина в ресторане. Сняла очки, надела другие. Закурила длинную дамскую сигарету. Рядом с нею мужчина. Немолодой. Красивый. Холеный. В зубах у него хорошая элегантная трубка.
Получил часть гонорара за московскую книжку и сорю деньгами. Деньги, конечно, прах и достойны презрения. Но приятно, при всем этом, сорить деньгами, когда они есть.
Моя дочь вернулась из Чехословакии. Одиннадцать дней она провела в Праге и до сих пор пребывает в полнейшем восторге.
А из Чехословакии в Питер приехала моя знакомая – Алёна Одеопалова. Водил ее по городу в белую ночь. «Вот это дворец великого князя Владимира Александровича. А это дворец великого князя Михаила Николаевича. А это – знаменитая Зимняя канавка…» Потом я показывал ей свои картины. «Это называется „Одинокий рыбак“. Это – „Человек у окна“. А это – „Белый шар“…»
После я рассказал ей о своем романе и о Насте. И Алёна тоже была в восторге.
Бедная Гертье Диркс. Ей все время не везет. 300 лет она была забыта, и вот теперь, когда ее вспомнили, едва не единственное ее изображение («Даная») погибло безвозвратно.
Вожусь около Настиной часовни. Сгребаю мусор с крылечка. Соскребаю землю и мох с выступа цоколя. Женский голос за моей спиной:
– Тут ваша родственница похоронена, в этом домике?
– Родственники, – отвечаю мрачно, – только это не домик, а часовня, маленькая церковь, – даже слово «часовня» позабыто в народе.
Написал «Шествие» и «Девушку в окошке». Кажется, получилось и то и другое. Переписал «Горгону». Она явно стала лучше.
По улице шел человек и нес большую клетку для птиц. В клетке сидела толстая, пегая (белая с черными пятнами) морская свинка.
В возрасте 67 лет умер Генрих Бёлль. Его «Бильярд в половине десятого» мне запомнился.
Небольшое кафе на Староневском. Она сидит, повернувшись ко мне и упираясь затылком в стену. Она улыбается. Стена красная. На красном фоне ее лицо выглядит как-то необычно. «Я не напудрилась, – говорит она, – я торопилась и не успела напудриться».
Потом мы танцуем под очень громкую, оглушительно громкую музыку. Ее лицо совсем рядом. Она улыбается.
«Кажется, мы еще ни разу не танцевали с тобой в кафе», – говорит она.
Потом мы идем по ночному Невскому. Ночь белая. Невский многолюден и очень красив. Она держит меня под руку. Ее немножко покачивает, но она продолжает улыбаться.
«Ты меня напоил! – говорит она. – Вся страна воюет с пьянством, а мы с тобою хлещем коньяк!»
Низенькая старушка с лицом, вытянутым по горизонтали. И рот вытянут, и глаза, и брови, и нос. Сказочная какая-то старушка. Но не из русской сказки, а из европейской. Из сказки Перро или братьев Гримм.
Основное время моего матча с жизнью закончилось в 50 лет безрезультатно. Арбитр назначил дополнительный третий тайм. Игра продолжается. Я изловчился и написал неплохой роман. Однако он не напечатан и, как видно, не будет напечатан в ближайшие годы. Опять ничья. Матч затянулся.
Экспериментов в искусстве не бывает. Искусство всегда экспериментально. Акт творчества – всегда отчаянно смелый эксперимент, всегда бросок в неведомое.
Я поднял голову: все небо было исполосовано следами реактивных самолетов. «Как много следов, – подумал я, – до странности много».
В скверах скосили траву. Остро и сладко пахло сеном.
Сидел на скамейке, курил. Подошла пьяная женщина, жеманясь, попросила сигарету. У меня была последняя. Вынул ее изо рта, протянул пьяной. Она взяла ее, поблагодарила и стала жадно курить, лихо выпуская из ноздрей клубы дыма. «Вы щедрый, – сказала она, – отдали последнюю!»
«Зеленые берега» обещали перепечатать к 22 июля. Сегодня 24-е. Роман еще не перепечатан. Пытаюсь позвонить машинистке. Никто не подходит к телефону. Звоню в машбюро. Там говорят, что машинистка, по ее словам, уже отдала мне большую часть перепечатанного текста. Любопытная история. Любопытная машинистка. Все очень любопытно. Начинаю беспокоиться о судьбе своей рукописи – не потеряна ли она?
Сижу у открытого окна. За окном идет дождь. Он льется из мрачных серых облаков. Он постукивает по подоконнику и шуршит в листве деревьев. Он идет не торопясь, потихоньку. И мне приятно, что он там, за окном, а я тут, в комнате, у окна, и мне очень уютно.
В Москве живет поэт Куприянов. Он тоже специалист по верлибру. Я с ним не знаком, но слышал о нем. Вчера он прислал мне письмо. Написано оно так, будто мы с ним стародавние друзья. Я удивился, но прочитал письмо не без удовольствия.
Она говорит мне:
– В который раз перечитываю твой роман и не устаю наслаждаться им. Ты гений!
– А что, если ты ошибаешься? – говорю я.
– Нет, нет, ты действительно гений! Самый настоящий гений! Не сомневайся! – настаивает она.
– И все-таки я сомневаюсь, – настаиваю я.
– Совершенно напрасно! – говорит она.
– Ладно, согласен, я гений, – говорю я. – И что же мне теперь делать?
– Как это что! – возмущается она. – Скорее писать второй роман! А после третий!
По ярко-зеленой, свежей высокой траве идет черная большая собака. Ног ее не видно. Трава доходит ей до брюха.
Девочка моет ноги, сидя на борту лодки, стоящей у берега. Девочка болтает ногами в воде, брызгается. Девочка смеется – весело ей.
Воскресенье на Елагином острове. Гулянье. Толпы народу на аллеях. Очереди за мороженым и лимонадом. Оглушительная музыка. Пьяные матросы. Лодки на прудах. Невозмутимые рыболовы на горбатых мостках. Комары в общественном туалете.
Голова маленькая. Шея толстая. Плечи широченные. Ноги кривые. Походка медвежья. Прекрасный мужчина.
И все же непонятно – зачем бабочкам их яркая красота?
Прогулка по южному побережью.
Мартышкино. Прибрежное шоссе. Идет дождь. Прикрываюсь зонтом. Машины обдают меня брызгами. Дождь кончается, появляется солнце. Все идут по обочине шоссе. Оно пересекает красивый старинный парк с благородными величавыми деревьями. Деревья расступаются, и на пригорке виднеется желто-белый классический фасад какого-то дворца. Поднимаюсь на пригорок, подхожу ко дворцу. Он изысканно красив, хотя и не слишком велик! Портики ионического ордера, перголы, террасы с чугунными решетками и мраморными вазами. Все изрядно запущено, но дворец обитаем – в нем располагается какое-то учреждение, и у входа стоит грузовая машина. Это Сергиевка – бывшая усадьба принца Лихтенбергского. Я здесь впервые. Полюбовавшись архитектурой, углубляюсь в парк и вскоре натыкаюсь на уединенно стоящую любопытную церковь, тоже не лишенную изящества, но сильно обветшавшую. Окна закрыты ржавой жестью. Церковь брошена. Далее неказистый мостик через глубокий овраг и за деревьями еще какая-то постройка. Выхожу на поляну. Предо мною маленький, но очень нарядный дом, весь покрытый декором в духе барокко. Это «Собственная дача» Николая I – шедевр Штакеншнейдера. Здесь я уже бывал. Снова шоссе. Сажусь в автобус, доезжаю до Петергофа. Любуюсь тысячу раз виденным Большим каскадом. Наблюдаю за утками, плавающими в канале. Потом иду к Монплезиру и долго гляжу на море и его террасы. Мимо Монплезира торжественно проплывает утиное семейство: впереди мама-утка, за ней четверо уже довольно больших утят. Иду в свою любимую Александрию. Прохожу мимо Капеллы – ее все еще реставрируют. Перебираюсь через овраг – мост через него так и не восстановили. Приближаюсь к Коттеджу. Ворота ограды на замке – уже 9 часов вечера, и музей закрыт. Гляжу на чистенький, аккуратненький Коттедж из-за решетки. Снова сажусь в автобус. Гляжу в окно. Проезжаем Знаменку, проезжаем Михайловку. Из-за деревьев торчат крыши, трубы дворцов. В Стрельне пересаживаюсь на трамвай и продолжаю свой путь по берегу залива до ближайшей станции метро. «Как много всяческой красоты еще осталось на этом знаменитом берегу! – думаю я, спускаясь на эскалаторе. – А сколько ее было когда-то»!