Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 62)

Гоген сказал: «Мои глаза закрываются, чтобы увидеть». – «И мои тоже», – говорю я.

Нежно-фиолетовый, живой, прозрачный закат! На фоне заката тонкое кружево высоких строительных кранов. И надо всем – белый, аккуратнейший, картинно-открыточный месяц. С залива тянет свежестью.

Приехала поклонница из Херсона Оля Ц. Переписывалась со мною 3 года и вот приехала. Оказалась довольно милой.

Бродили с нею по городу. Показал ей Настину могилу в Лавре и съездил в Царское Село. Она всем восхищалась. В промежутках между восторгами рассказывала, как прожила свои «почти тридцать». Рассказывала о своих родителях, о Херсоне, о том, как в двадцать пыталась покончить с собой по причине полнейшего разочарования в человечестве. (Странно, но почти все мои молодые поклонницы пытались покончить с собой.) Когда пришла ко мне в гости, стала восхищаться моими картинами и Настиными фотографиями. В общем – сплошные восторги. Впрочем, искренние, это несомненно.

Снова похороны. Снова крематорий. В гробу лежит знакомый художник, честный, талантливый человек. Ему 47 лет. Он прожил свою жизнь почти как я и умер от моей болезни. Как и я, он был безвестен и беден. Пожалуй, он был беднее меня – для похорон у него не нашлось ни одного костюма, он лежит в стареньком штопаном свитере. Впрочем, выглядит он очень прилично и похож на живого. Гроб обшит алым шелком. Ручки у гроба металлические, под бронзу. В ногах скамеечка, на которую обычно кладут подушку с орденами. Но подушка отсутствует – покойник не был орденоносцем. Голова покойного у окна. За окном унылое, распаханное голое поле и невысокий прозрачный, весенний лес! Над полем летают вороны. Из-за леса торчит труба какого-то завода. Из трубы струится дымок. Звучит скорбная мелодия. Кажется, это Моцарт.

Нынче модным стало словечко «ностальгия»! И еще стало модным словечко «контекст». И еще стало модно целоваться на эскалаторе в метро. Едешь, а навстречу плывут парочки. Одни целуются сдержанно, почти украдкой. Зато другие лобзаются бесстыдно, со страстью, взасос. Отворачиваю глаза и стихаю. Я задумываюсь. Будто негде им больше целоваться! А быть может, и впрямь негде?

Пришел в гости к К. У него сидели две актрисы. Они непрерывно болтали. Манера говорить у них была претенциозная, артистическая. В разговоре мелькали имена знаменитостей, с которыми эти женщины, судя по всему, были накоротке.

– …Гляжу – выходит из студии Колька П. Я говорю: «Коленька, миленький…» А Танька С., между прочим, совсем одурела. Я от нее не ожидала.

Через полчаса я устал слушать актрис. Мне было как-то неловко, я ерзал на стуле, но терпел. Одна из артисток все порывалась уйти, даже надела было плащик, но продолжала болтать в плащике. Чтобы немножко отдохнуть, я вышел в другую комнату и стал разглядывать корешки книг, стоявших на полке. До меня доносились старательно построенные, красивые умные фразы.

«О, разумеется. С таким интеллектом она вряд ли обретет подлинный успех у стоющей публики…»

«В своем амплуа он довольно мил, я бы, даже сказала, очарователен. Но здесь, простите меня великодушно…»

Я заткнул уши пальцами и простоял так минут десять. После я вернулся к жрицам Мельпомены. Они продолжали разглагольствовать с упоением.

Остановка троллейбуса. Две девочки лет по десять. У одной в руках стеклянная банка. В банке кто-то сидит – какая-то маленькая рыженькая зверюшка. Она все норовит вылезти, и девочка прикрывает банку рукой. Подходит троллейбус. Девочки садятся в него и увозят с собою зверюшку – кажется, это хомяк.

Ко мне внезапно подходит незнакомый человек. Он смотрит мне в глаза, ударяет рукой по плечу, говорит: «Не волнуйся!» – и уходит прочь. Я озадачен и восхищен. Я взволнован. Я пропускаю свой троллейбус. Я стою на остановке и размышляю о случившемся.

Наталья Г. Читаю ей первый эпизод второго романа. Слушает внимательно. Потом хвалит. Говорит, что интересно. Говорит, что хорошо. Говорит, что надо продолжать, отвергнув все сомнения.

Позвонил в Москву, в «Современник». Мне сказали, что макет мой не пойдет, что оформлять книжку будет другой художник, но репродукции с моих картин в книжке все будут, но мне надо срочно изготовить слайды.

Книжка под названием «Умение хорошо одеваться». Издана в Москве в 1914 году. Переведена с французского О. А. Кудрявцевой. Кто автор французского текста – неясно.

Читаю с наслаждением, написано вкусно, изящно и по-женски кокетливо. Прелюбопытнейшая информация. Мир женских тайн, секреты женской обольстительности. Тщательно разработанный кодекс правил для дам и барышень.

«В глазах мужчин „тело“ неразрывно сливается с „платьем“. Некрасивая женщина в хорошем туалете всегда кажется им изощренно красивой, но дурно одетой…

Лучшие шелковые ткани для платьев: сатин, крепдешин и шелковое сукно…

Молодая девушка не должна носить слишком дорогие пуговицы…

Совершенно открытая красивая рука представляет самое прелестное зрелище…

На приемах при дворе нельзя появиться иначе, как в большом декольте…

Если вы желаете слыть женщиной с хорошим вкусом, у вас должно быть только белое белье из дорогой бумажной ткани или льняной ткани…

Надевать перчатки не так просто, как кажется: надо много уменья и опытности, чтобы не помять их с первого же раза…

До нашего века женщины не носили дождевых зонтов, потому что они не ходили пешком в дурную погоду…

Для охоты с собаками надо надевать обыкновенную амазонку, если она не окажется одного цвета с формой конюха; в противном случае надевается красный камзол и треугольная шляпа с кокардой…

Лучшим купальным костюмом является combinaison из черного шелка или темно-серой шерсти. К несчастью, такой костюм можно носить лишь у себя в имении, в других местах никогда не избавиться от нескромных глаз…

Отважных женщин, способных подняться на дирижабле или аэроплане, еще пока немного, те же, которые на это рискуют, должны надеть юбку-кюлот, очень узкую, чтобы ветер не мог раздувать ее, пальто из драпа или кожи и мягкую шляпу или капор; плотно привязанный вуаль, обмотанный на шее, чтобы он не развевался…

Некоторые элегантные дамы отдают своим горничным ненужные платья, не позволяя в то же время, носить их; такие платья прислуга, конечно, продает».

Все это мне следовало прочесть до того, как я принялся писать «Зеленые берега». Но и без этой бесценной книжки я недурно справился со своей задачей – одежда и повадки женщин в моем романе точно соответствуют стилю начала века. Прочитав «Уменье хорошо одеваться» я с удовольствием в этом убедился.

Поехал на Охтинское кладбище. Заглянул в церковь. Вся она уставлена была гробами. В каждом гробу лежала старуха. «Дивно! – подумал я. – Стало быть, помирают у нас только старушки, а старики бессмертны, живут себе и живут в свое удовольствие». У кладбищенских ворот купил десяток ярко-алых искусственных гвоздик и десяток желто-белых живых нарциссов. Сел в троллейбус, отправился в лавру, прошел к Настиной часовне. Нарциссы положил на крылечко, а гвоздики прикрепил к решеткам на окнах. Гортензия, которую привязал я 17 февраля, все еще висит, только сильно выцвела. Гвоздики будут видны издалека… Люди заинтересуются, подойдут и узнают, что здесь лежит Вяльцева. И другим скажут об этом.

Творческий вечер Саши Житинского в Доме писателя. Саша рассказывает, как он стал писателем и как ему, писателю, теперь живется. После показывают короткометражные фильмы, сделанные по его сценариям. После Саша читает отрывки из своего романа. После он отвечает на записки. Зал почти полон. Там и сям виднеются физиономии знакомых сочинителей. Вечер кончается. Мы с Ирэной подходим к эстраде и говорим Саше, что все чудесно, что он держался молодцом. Сияющий Саша целует Ирэне руку.

Отнес «Зеленые берега» в машинописное бюро на Литейном. Роман отпечатан мною через один интервал, а в редакцию надо представить текст, отпечатанный через два. Взяли с меня задаток – 50 рублей. Сказали, что работа будет выполнена в середине июля. Житинский говорил о моем романе новому редактору «Невы» Никольскому. Тот сказал: «Пусть несет, почитаем».

Пришел фотограф и стал снимать на слайды мои картины. Я наблюдал, как он расставлял свою аппаратуру, как налаживал освещение, как наводил на фокус, как вставлял кассету, как вынимал кассету и снова наводил на фокус. Работая, фотограф рассказывал, как снимал он картины в Русском музее и в мастерских разных живописцев.

Новый фильм «Агония». 1916 год. Распутин. Николай II. Александра Федоровна. Цесаревич Алексей. Вырубова. Бадмаев. Князь Юсупов. Великий князь Дмитрий Михайлович. Пуришкевич. Петроград. Царское Село. Россия! Рубеж ее истории. Ее трагедия.

Распутин ужасен и живописен. Николай беспомощен и несчастен. Императрица полубезумна.

То и дело мелькают документальные кадры, никогда ранее мною не виденные. Нет и тени иронии. Все серьезно и страшно.

Последний день весны. Теплынь. Цветет черемуха. Цветут одуванчики. На цветочном рынке у станции метро красуются нарциссы, тюльпаны, пионы, розы, гвоздики, каллы.

Еще раз «Агония». Фильм взволновал меня до крайности. В России любим человек-зверь. В России таким существам всегда умилялись.

И в третий раз «Агония». Чьи это чары? Режиссура Климова, мне неизвестного, или самого Распутина? Но, право же, колдовство, право же наваждение.